-- Какъ благородно ты обуздалъ себя! Ты перенесъ такъ много!
-- Обуздалъ себя! Ты была тутъ и все та же. Чего мнѣ еще не доставало? Видъ мой былъ такимъ мученіемъ для этой собаки, что я торжествовалъ при мысли, что онъ долженъ перенести это. Но скажи мнѣ,-- минуты дороги,-- правда ли, что этотъ негодяй преслѣдовалъ тебя съ своими предложеніями?
-- Правда, милый Мартинъ. Я даже теперь не совсѣмъ еще отъ нихъ освободилась; но главнымъ источникомъ моихъ мученій было безпокойство о тебѣ. Зачѣмъ оставлялъ ты насъ въ такой ужасной неизвѣстности?
-- Болѣзнь, огромное разстояніе, опасеніе намекнуть на наше настоящее положеніе и невозможность скрыть его иначе, какъ совершеннымъ молчаніемъ, увѣренность, что истина огорчитъ тебя несравненно больше сомнѣнія и неизвѣстности,-- сказалъ Мартинъ, глядя ей нѣжно въ лицо и потомъ снова прижимая къ сердцу:-- вотъ отчего я писалъ одинъ только разъ. Но Пексниффъ? Можешь смѣло разсказать мнѣ все дѣло, потому что ты видѣла меня лицомъ къ лицу съ нимъ, и я не схватилъ его за горло, когда онъ говорилъ... Что за исторія его предложеній? Извѣстно ли это моему дѣду?
-- Да.
-- И онъ помогаетъ ему?
-- Нѣтъ,-- отвѣчала она поспѣшно.
-- Слава Богу! Такъ умъ его не омраченъ хоть въ этомъ!
-- Я не думаю, чтобъ онъ зналъ о томъ сначала. Этотъ человѣкъ подготовилъ умъ его постепенно и потомъ открылъ свои намѣренія. Я такъ полагаю. Потомъ онъ говорилъ со мною наединѣ.
-- Мой дѣдъ?