Стукъ внутри таверны продолжался. Джонсъ не могъ его слушать, заплатилъ за пиво и ушелъ. Онъ скитался по незнакомымъ ему мѣстамъ цѣлый день и ночью очутился на уединенной дорогѣ переодѣтый, въ какомъ то странномъ и смутномъ состояніи духа.
Но онъ не раскаивался. Онъ такъ ненавидѣлъ Монтегю, такъ былъ имъ подавленъ, что не могъ не желать освободиться отъ его гнета какимъ бы то ни было образомъ. Еслибъ онъ снова очутился въ подобныхъ обстоятельствахъ, онъ не задумался бы повторить преступленіе. Угрызенія совѣсти и раскаяніе не мучили его. Но страхъ его былъ такъ великъ, что онъ самъ былъ какъ будто призракомъ, какъ будто карающею тѣнью, которая его преслѣдовала.
Вскорѣ подъѣхалъ дилижансъ, и онъ усѣлся наверху, вмѣстѣ съ простымъ народомъ. Онъ боялся, чтобъ сосѣди его не заговорили о томъ, что найденъ трупъ убитаго. Хоть онъ и зналъ, что это невозможно, но невѣдѣніе его спутниковъ ободряло его, и онъ началъ думать, что тѣло никогда не будетъ найдено. Несмотря на то, что въ продолженіе ночи воображеніе окружало его призраками и смутными, безобразными видѣніями, онъ на разсвѣтѣ смотрѣлъ на убійство, какъ на дѣло давно прошедшее, и почти считалъ себя въ безопасности оттого только, что ѣхавшіе съ нимъ не знали еще о преступленіи.
Въ пять часовъ утра дилижансъ въѣхалъ въ Лондонъ. Джонсъ выскользнулъ изъ своего мѣста позади кареты, не требуя отъ почтальона, чтобъ онъ остановилъ лошадей. Потомъ, входя въ какую нибудь улицу, онъ напередъ заглядывалъ въ нсе, нѣтъ ли тамъ кого нибудь; удостовѣрившись, что она пуста, онъ пробѣгалъ еи быстро и съ тѣми же предосторожностями входилъ въ другую, въ третью улицу. Особенно внимательно осматривалъ онъ въ улицахъ и закоулкахъ около своего дома.
Проходъ, ведшій въ страшную комнату снаружи, былъ пустъ. Онъ вошелъ въ него на ципочкахъ, притаивъ дыханіе, и прислушался у двери. Никакого звука! Повернувъ ключъ дрожащею рукою, онъ тихо толкнулъ колѣномъ дверь. Но въ это время чудовищный ужасъ овладѣлъ имъ.
Что если передъ нимъ очутится мертвецъ!
Онъ озирался со страхомъ, съ мучительнымъ безпокойствомъ -- никого!
Вошедъ въ комнату, онъ заперся на замокъ и старался запачкать ключъ въ золѣ и пыли, послѣ чего повѣсилъ его на прежній гвоздь. Онъ раздѣлся, связалъ свой костюмъ въ узелокъ, чтобъ при наступленіи ночи бросить его въ рѣку, и замкнулъ его въ комодъ; потомъ легъ въ постель.
Его мучила нестерпимая жажда; огонь жегъ его внутренность: онъ безпрестанно прислушивался съ напряженнымъ вниманіемъ къ малѣйшему шуму, принимая его каждый разъ за приступъ къ страшному стуку въ дверь; съ ужасомъ вскакивалъ, подходилъ къ зеркалу, и ему казалось, что преступленіе было написано четкими буквами на лицѣ его. Когда онъ ложился снова и завертывался въ одѣяло, ему казалось, что біеніе собственнаго сердца выговариваетъ слова: "убійца! убійца! убійца!"
Приближалось утро. Въ домѣ началась ходьба, открывали ставни, и по временамъ Джонсу слышались тихіе шаги около дверей. Онъ пробовалъ кликнуть кого нибудь, но во рту его было сухо, какъ будто ротъ былъ полонъ горячимъ пескомъ. Наконецъ, онъ сѣлъ на кровати и закричалъ;