-- Мои невеликодушные поступки! Мартинъ!
-- Какъ могъ ты, Томъ, слушать меня, когда я съ такимъ жаромъ и такъ искренно благодарилъ тебя за твою дружбу? Было ли это правдиво, Томъ? Было ли это честно? Было ли, достойно того, чѣмъ ты всегда былъ? И ты отвергъ меня, Томъ!
Онъ говорилъ это съ такою скорбью; въ словахъ его выражалось столько прошедліей высокой дружбы къ Тому, столько сожалѣнія о потерѣ друга, въ котораго онъ вѣрилъ, что Томъ закрылъ себѣ лицо рукою и не имѣлъ силы ни отвѣчать, ни оправдываться.
-- Клянусь, я горько жалѣю объ утратѣ мнѣнія, которое имѣлъ о тебѣ,-- продолжалъ Мартинъ:-- и не чувствую ни малѣйшаго гнѣва при воспоминаніи о томъ, какъ ты меня обидѣлъ. Въ такое только время и при такихъ обстоятельствахъ, узнаемъ мы полную мѣру нашей прежней дружбы и привязанности. Да, Томъ, я любилъ тебя, какъ брата!
Въ это время Томъ нѣсколько оправился.
-- Мартинъ,-- сказалъ онъ:-- я не знаю, что у тебя на умѣ, и кто внушилъ тебѣ такія мысли; но онѣ ложны. Предостерегаю тебя, что ты со временемъ глубоко пожалѣешь о своей несправедливости. Я по чести могу сказать, что былъ вѣренъ и тебѣ и себѣ самому. Ты будешь очень сожалѣть объ этомъ, Мартинъ. Ты тяжко раскаешься въ своей несправедливости.
-- Я очень жалѣю и теперь,-- возразилъ Мартинъ.-- До сихъ поръ я не зналъ истиннаго душевнаго огорченія: теперь я его понялъ.
-- Но, по крайней мѣрѣ, еслибъ я даже дѣйствительно былъ тѣмъ, въ чемъ ты меня обвиняешь, еслибъ, дѣйствительно, никогда не заслуживалъ отъ тебя ничего, кромѣ презрѣнія,-- скажешь ли ты мнѣ, на какомъ основаніи убѣжденъ въ томъ, что я измѣнилъ тебѣ? Не прошу у тебя такого удовлетворенія, какъ милости, Мартинъ, но требую его по праву.
-- Собственные глаза мои служатъ мнѣ свидѣтелями -- вѣрить ли мнѣ имъ?
-- Нѣтъ, если они меня обвиняютъ.