-- Ты думаешь обо мнѣ, Руѳь,-- и для тебя это извинительно -- ты думаешь какъ о дѣйствующемъ лицѣ романа; полагаешь, основываясь на какомъ то поэтическомъ правосудіи, что я долженъ подъ конецъ жениться на той, кого люблю. Но есть правосудіе выше правосудія поэтическаго, мой другъ. Мнѣ горестно смотрѣть на мои мечты, какъ на сновидѣнія. Но развѣ я имѣю право быть недовольнымъ? Развѣ сестра моя меньше меня любитъ? Развѣ старый пріятель мой Джонъ меньше ласковъ со мною? Неужели слова мои должны быть ѣдки и взгляды сердиты оттого, что мнѣ встрѣтилось въ жизни доброе и прекрасное твореніе, котораго я не могу назвать своимъ? Нѣтъ, Руѳь, источники моего счастія не изсякли оттого, что не можетъ исполниться одно себялюбивое желаніе моего сердца! Она раскроетъ глаза Мартину,-- прибавилъ Томъ съ гордостью.-- Ничто въ свѣтѣ не увѣритъ ея въ томъ, что я измѣнилъ ему. Тайна наша умретъ вмѣстѣ съ нами. Я никогда не думалъ говорить тебѣ о ней, но теперь я радъ, что ты узнала все!
Никогда еще не гуляли они вмѣстѣ такъ пріятно, какъ въ тотъ вечеръ. Томъ разсказалъ сестрѣ все съ такимъ чистосердечіемъ, съ такими подробностями, что, возвратясь уже домой, они не могли наговориться и засидѣлись за полночь.
-- Что за проницательность у женщинъ!-- подумалъ Томъ, когда они разошлись на ночь по своимъ комнатамъ.
Онъ и не подозрѣвалъ, что въ сердце его хорошенькой сестрицы забралось нѣчто, помогшее ей угадать его собственную тайну.
На слѣдующее утро, послѣ обычной прогулки, Томъ отправился въ Тэмпль.
-- Сегодня, я думаю, опять не явится другъ мистера Фипса,-- подумалъ онъ, поднимаясь по ступенямъ.
Нѣтъ еще, потому что дверь была заперта, и Томъ отворилъ ее своимъ ключемъ. Книги были имъ приведены въ совершенный порядокъ. Онъ подклеилъ изорванные листики и обложки и замѣнилъ перепачканные ярлычки опрятными надписями. Библіотека смотрѣла теперь совершенно иначе, и Томъ съ гордостью любовался на плоды трудовъ своихъ.
Теперь Томъ занимался переписываніемь набѣло каталога, къ которому прилагалъ все стараніе и все искусство свое, чтобъ отдѣлать его на славу. Работая съ неутомимымъ усердіемъ, онъ не могъ не думать о Мартинѣ и о вчерашнемъ свиданіи съ нимъ. Томъ чувствовалъ бы себя гораздо спокойнѣе, еслибъ могъ открыть все Вестлоку; но, зная, что пріятель его пришелъ бы въ неистовое негодованіе и что теперь онъ помогалъ Мартину въ дѣлѣ большой важности, онъ рѣшился молчать, чтобъ не помѣшать имъ.
Онъ трудился часа два за своимъ каталогомъ, какъ вдругъ услышалъ внизу у входа шаги.
-- А!-- сказалъ онъ, обернувшись къ дверямъ:-- было время, когда я этимъ тревожился и начиналъ дожидаться; но теперь я ужъ не развлекаюсь такими вещами.