Джонсъ чувствовалъ, что онъ погибъ. Земля выскользала изъ-подъ его ногъ. Нѣтъ спасенія!
Теперь началъ говорить его прежній сообщникъ -- прямую безпощадную истину, со всѣми подробностями, истину, которая возвращала разсудокъ полоумнымъ, истину, которой ничто не могло подавить.
Джонсъ хотѣлъ опровергать ее, но языкъ его не ворочался. Ему пришла въ голову отчаянная мысль прорваться на улицу и бѣжать,-- но члены его не двигались. И во все это время тихій голосъ Льюсома обвинялъ его ясно и неоспоримо.
Когда Льюсомъ умолкъ, раздался голосъ стараго приказчика, который слушалъ внимательно, ломая руки.
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Неправда! Подождите!-- Истина извѣстна одному только мнѣ!
-- Можетъ ли это быть?-- возразилъ старый Мартинъ.--Развѣ не ты говорилъ мнѣ на лѣстницѣ, что онъ убійца своего отца?
-- Да. да! Такъ!-- кричалъ Чоффи въ изступленіи.-- Стойте! Дайте мнѣ время собраться. Это было дурно, ужасно, жестоко; но не такъ, какъ вы полагаете. Постойте, постойте!
Онъ схватилъ свою голову обѣими руками и безсмысленно озирался вокругъ себя. Но глаза его остановились на Джонсѣ и вдругъ просіяли разсудкомъ и памятью.
-- Да!-- кричалъ онъ.-- Вотъ какъ это было; теперь я припоминаю все. Онъ... онъ всталъ съ постели передъ тѣмъ, какъ умеръ, и сказалъ мнѣ, что прощаетъ его; онъ спустился вмѣстѣ со мною въ эту самую комнату и, когда увидѣлъ его, единственнаго сына, котораго онъ любилъ,-- языкъ отказался служить ему! Онъ не могъ выговорить того, что онъ зналъ, никто не понялъ его словъ, никто, кромѣ меня. Но я понялъ, я понялъ!
Старикъ Мартинъ смотрѣлъ на него съ изумленіемъ; всѣ бывшіе съ нимъ также. Мистриссъ Гемпъ, которая держала двѣ трети своего туловища за дверьми, въ готовности къ побѣгу, и одну треть въ комнатѣ, чтобъ пристать къ сильнѣйшей сторонѣ, подалась нѣсколько впередъ и замѣтила съ чувствомъ, что мистеръ Чиффи "самое милое старое твореньице".