-- Онъ купилъ зелье,-- сказалъ Чоффи, протянувъ руку къ Джонсу съ удивительнымъ огнемъ въ его всегда тусклыхъ глазахъ:-- онъ купилъ зелье, правда, и принесъ его домой. Онъ подмѣшалъ его... смотрите на него!.. подмѣшалъ въ сласти, которыя были въ кружкѣ съ питьемъ его отца, и поставилъ въ выдвижной ящикъ, въ конторкѣ -- онъ знаетъ куда! Тамъ онъ его замкнулъ. Но у него не достало смѣлости, а можетъ быть и сердце его было тронуто... Боже мой! Вѣроятно, что сердце... онъ былъ его единственный сынъ! Онъ не поставилъ кружки на обыкновенное мѣсто, гдѣ мои старый хозяинъ могъ бы взять ее разъ двадцать въ день.
Дряхлый старикъ трясся отъ сильныхъ ощущеній, которыя въ немъ кипѣли. Но тотъ же свѣтъ горѣлъ въ его глазахъ; рука попрежнему указывала на едва живого Джонса; сѣдые волосы поднялись дыбомъ на его головѣ; онъ казался выросшимъ и вдохновеннымъ:
-- Теперь я припомнилъ все до послѣдняго слова! Онъ поставилъ кружку въ ящикъ и такъ часто заглядывалъ въ контору съ стеклянными дверьми и такъ секретничалъ, отецъ замѣтилъ ею. Когда онъ вышелъ, отецъ его отперъ ящикъ и досталъ кружку. Мы были вмѣстѣ и разсмотрѣли эту смѣсь -- мистеръ Чодзльвитъ и я. Онъ взялъ ее и выбросилъ; но ночью онъ подошелъ къ моей кровати и плакалъ, и сказалъ, что сынъ хочетъ отравить его. "О, Чоффи!" -- говорилъ онъ мнѣ:-- "о любезный Чоффи! Какой-то голосъ пришелъ въ мою комнату сегодня ночью и сказалъ, что я самъ виноватъ въ этомъ преступленіи; что оно зародилось съ той поры, когда я научилъ его бытъ слишкомъ жаднымъ къ деньгамъ, которыя останутся послѣ меня, такъ что онъ сталъ съ нетерпѣніемъ ожидать моей смерти!" -- Вотъ его слова, его собственныя слова. Если онъ поступалъ иногда жестоко, то дѣлалъ это для собственнаго сына. Онъ любилъ своего единственнаго сына и всегда былъ добръ со мною!
Джонсъ слушалъ съ удвоеннымъ вниманіемъ. Надежда начала ему улыбаться.
-- "Онъ не заждется моей смерти, Чоффъ" -- такъ говорилъ мой старый хозяинъ, плача какъ ребенокъ:-- "онъ получитъ деньги теперь. Пусть онъ женится... Ему это по вкусу, хоть мнѣ это и не очень нравится, а мы съ тобою удалимся и будемъ доживать свой вѣкъ потихоньку, съ немногимъ. Я всегда любилъ его: не полюбитъ ли онъ меня тогда?.. Ужасно знать, что мое собственное дитя жадно желаетъ моей смерти. Но я долженъ бы былъ предвидѣть это: я сѣялъ и долженъ пожинать. Пусть онъ думаетъ, что я принимаю это зелье: когда увижу, что онъ будетъ раскаиваться и получитъ все, чего ему нужно, я скажу ему, что узналъ все и что прощаю его. Можетъ быть, онъ послѣ этого лучше воспитаетъ своего сына и самъ станетъ другимъ человѣкомъ, Чоффъ!"
Бѣдный Чоффи пріостановился, чтобъ отереть слезы. Старый Мартинъ закрылъ себѣ лицо руками. Джонсъ слушалъ смѣлѣе и съ возрастающею надеждою.
-- Мои добрый старый хозяинъ притворился на другой день, что онъ по ошибкѣ отперъ ящикь конторки однимъ изъ ключей въ связкѣ, который пришелся по замку, и что удивился, видя въ такомъ мѣстѣ свѣжій запасъ своего лекарства отъ кашля, но полагаетъ, что его туда поставили какъ нибудь второпяхъ, когда ящикъ былъ открытъ. Мы сожгли это лекарство, но сынъ его былъ увѣренъ, что старикъ составляетъ изъ него свое питье... онъ знаетъ, что онъ такъ думалъ! Разъ мистеръ Чодзльвитъ хотѣлъ испытать его и замѣтилъ, что питье его имѣетъ какой то странный вкусъ. Джонсъ сейчасъ же всталъ и вышелъ.
Джонсъ прокашлялся короткимъ, сухимъ кашлемъ, скрестилъ на груди руки и сталъ въ болѣе развязномъ положеніи, хотя все еще не рѣшался смотрѣть ни на кого.
-- Мистеръ Чодзльвитъ писали къ ея отцу, то есть къ отцу его бѣдной жены,-- продолжалъ Чоффи:-- и просилъ его пріѣхать, чтобъ поспѣшить свадьбою. Онъ началъ хворать съ того времени, какъ приходилъ ко мнѣ ночью, и уже не могъ поправиться. Въ эти немногіе дни онъ перемѣнился такъ много, какъ не могъ бы перемѣниться въ дважды столько лѣтъ.-- "Пощади его, Чоффъ!" -- говорилъ онъ передъ смертью. Больше онъ не могъ сказать ни слова. Я обѣщалъ и старался выполнить свое обѣщаніе. Онъ его единственный сынъ!
Воспоминаніе о послѣднихъ минутахъ жизни стараго друга отняло языкъ у бѣднаго Чоффи: онъ едва могъ договорить. Показавъ рукою, что старый Энтони, умирая, держалъ его руку, онъ удалился въ уголокъ, въ которомъ обыкновенно предавался своей горести, и замолчалъ.