Джонсъ взглянулъ нагло на присутствующихъ.-- Ну, что?-- сказалъ онъ послѣ краткаго молчанія.-- Довольны вы? Или у васъ есть еще какіе нибудь заговоры? Этотъ негодяй Льюсомъ выдумаетъ вамъ еще нѣсколько десятковъ сказокъ! Все, что ли? Нѣтъ ли еще чего нибудь?
Старый Мартинъ смотрѣлъ на него пристально.
-- То ли вы, чѣмъ казались у Пексниффа, или просто вы шарлатанъ,-- сказалъ Джонсъ съ улыбкою, не рѣшаясь, однако, смотрѣть въ глаза своему дядѣ:-- до этого мнѣ нѣтъ дѣла; но я не хочу видѣть васъ здѣсь. Вы всегда такъ любили вашего брата и такъ часто были здѣсь, что немудрено, если привязаны къ этому мѣсту; но мѣсто это не привязано къ вамъ, и потому лучше его оставить. А что до моей жены, старикъ, пришлите ее сюда немедленно; не то, ей же будетъ хуже. Ха, ха, ха! Вы ведете дѣла свысока! Но человѣка нельзя еще приговорить къ висѣлицѣ за то, что онъ держитъ для своей надобности яду на пенни, и потому, что два старые сумасброда вздумали разыгрывать изъ этого комедіи! Ха, ха, ха! Видите вы дверь?
Низкое торжество его, боровшееся съ подлостью, стыдомъ и сознаніемъ своей виновности, было такъ отвратительно, что всѣ бывшіе въ комнатѣ невольно отъ него отвернулись. Но въ торжествѣ этомъ было также отчаяніе -- дикое, необузданное отчаяніе, отъ котораго зубы Джонса скрежетали, которое мучило его невыносимо.
-- Ты слышалъ, старикъ, что я сейчасъ говорилъ,-- сказалъ онъ своему дядѣ дрожащимъ голосомъ.-- Видишь ли ты двери?
-- А видишь ли ты двери?-- возразилъ Джонсу голосъ Марка Тэпли, раздавшійся изъ нихъ.-- Взгляни туда!
Джонсъ взглянулъ, и взоръ его пригвоздился къ дверямъ. Кто же былъ на этомъ роковомъ порогѣ?
Впереди всѣхъ Педжетъ.
На улицѣ шумъ и суматоха. Окна домовъ открылись настежь; люди останавливались среди улицы и прислушивались съ ужасомъ; на улицѣ крикъ и тревога.
-- Вотъ онъ, у окна!-- сказалъ Педжетъ.