Томъ радовался ихъ веселости, считая ее знакомъ благорасположенія къ нему, смѣялся, потиралъ себѣ руки и желалъ имъ счастливаго пути. Когда уже дилижансъ тронулся, онъ все кланялся и махалъ рукою вслѣдъ отъѣзжающимъ и былъ такъ восхищенъ любезностью молодыхъ дѣвицъ, что даже не обратилъ вниманія на Мартина, задумчиво прислонившагося къ столбу.
Молчаніе, наставшее, послѣ шумнаго отправленія дилижанса и голодный вѣтеръ заставляли обоихъ опомниться. Они обернулись и рука объ руку направились къ дому.
-- Какъ вы печальны,-- сказалъ Томъ:-- что съ вами?
-- Ничего такого, о чемъ стоило бы говорить: весьма малымъ больше вчерашняго и гораздо больше того, что будетъ завтра, надѣюсь. Я не въ духѣ, Пинчъ.
-- А я напротивъ. Не правда ли, вашъ предшественникъ, Джонъ, былъ очень любезенъ, написавъ ко мнѣ изъ Лондона?
-- Можетъ быть,-- отвѣчалъ небрежно Мартинъ:-- я готовъ былъ бы думать, что ему будетъ не до васъ, Пинчъ.
-- Того же ожидалъ и я, а между тѣмъ онъ держитъ свое слово. Онъ пишетъ:-- "любезный Пинчъ, я часто о тебѣ думаю", и много другого хорошаго...
-- Онъ долженъ быть чертовски любезный малый,-- замѣтилъ Мартинъ нѣсколько сердито:-- потому что онъ вѣрно думалъ не то, что писалъ.
-- Отчего же? Вы думаете, что онъ писалъ это съ тѣмъ, чтобъ мнѣ угодить?
-- Ну, да, можетъ быть! Вѣроятно ли, чтобъ молодой человѣкъ, избавившійся изъ заточенія въ этой гадкой норѣ и наслаждающійся полною свободою въ Лондонѣ, могъ думать о чемъ-нибудь или о комъ-нибудь, что онъ оставилъ за собою здѣсь? Подумайте сами, Пинчъ, натурально ли это?