Послѣ краткаго молчанія и размышленія, Пинчъ отвѣчалъ покорнымъ голосомъ, что безразсудно ожидать такихъ вещей, и что Мартину это лучше должно быть извѣстно.
-- Разумѣется, мнѣ это лучше извѣстно.
-- Я такъ и чувствую,-- сказалъ Пинчъ съ робостью. Послѣ этого, оба снова впали въ глубокое молчаніе, и, не говоря ни слова, дошли до дома. Уже стемнѣло.
Миссъ Черити Пексниффъ, зная, что остатки отъ вчерашняго пира нельзя взять съ собою въ Лондонъ и что нѣтъ средствъ сохранить ихъ искусственными способами до возвращенія, оставила все на двухъ тарелкахъ въ распоряженіе учениковъ ея отца. Вслѣдствіе чего, они нашли въ кабинетѣ двѣ хаотическія груды остатковъ съѣстныхъ припасовъ, состоящія изъ апельсинныхъ кусочковъ, переломанныхъ ломтиковъ поджаренаго хлѣба, измятыхъ и перемѣшанныхъ съ крошечными остатками слоенаго пирога и нѣсколькихъ цѣлыхъ морскихъ сухарей. Остатки вина изъ двухъ бутылокъ были слиты въ одну; словомъ, новые друзья нашли всѣ средства необычайно роскошно подкрѣпиться.
Мартинъ Чодзльвитъ смотрѣлъ на все это съ безконечнымъ презрѣніемъ и, вываливъ цѣлую кучу угля въ каминъ, усѣлся противъ него въ самыхъ спокойныхъ креслахъ. Пинчъ, чтобъ найти и себѣ мѣстечко противъ огня, сѣлъ на стуликѣ миссъ мерси и принялся наслаждаться яствами и питіями.
Еслибъ Діогенъ воскресъ и вкатился съ своею бочкою въ комнату мистера Пексинффа и увидѣлъ Пинча на стуликѣ миссъ Мерси съ рюмкой и тарелкой, онъ не выдержалъ бы и навѣрно бы улыбнулся при видѣ полнаго и совершеннаго удовольствія Тома и наслажденія, съ какимъ онъ дѣлалъ честь объѣдкамъ, запивая ихъ кислою смѣсью краснаго и бѣлаго вина. Нѣкоторые люди потрепали бы его по спинѣ или пожали бы ему руку за урокъ въ простотѣ и неприхотливости. Одни посмѣялись бы вмѣстѣ съ нимъ, а другіе надъ нимъ. Изъ послѣднихъ былъ Мартинъ, который, не въ силахъ будучи удерживаться долѣе, залился громкимъ смѣхомъ.
-- Вотъ хорошо! Наконецъ-то вы развеселились!-- сказалъ Томъ, весело кивая головою.
При этомъ поощреніи, молодой Мартинъ расхохотался сильнѣе прежняго.
-- Никогда въ жизни не видывалъ я такого чудака, какъ вы, Пинчъ.
-- Неужели? Что жъ, немудрено, что вы меня находите чудакомъ, потому что я вовсе не видалъ свѣта, а ужъ вы вѣрно видѣли многое?