"Навѣки оскорбленная миссъ Пексниффъ!
"Прежде, чѣмъ дойдетъ до васъ эти строки, подписавшійся будетъ... едва-ли не трупомъ... на пути къ Вандименовой Землѣ. Не посылайте въ погоню за мною... я не отдамся живой!
"Тяжесть... триста тоннъ, по документамъ простите, если я по разсѣянности вмѣсто себя говорю о шкунѣ -- тяжесть, обременяющая мою душу, ужасна! Часто, когда вы старались прояснить мое чело поцѣлуями, я помышлялъ о самоубійствѣ. Часто -- какъ это ни невѣроятно -- я покидалъ такую идею.
"Я люблю другую. Она принадлежитъ другому. Все, по видимому, принадлежитъ другимъ. На свѣтѣ нѣтъ ничего моего... ни даже моего мѣста, котораго я лишился -- своимъ побѣгомъ.
"Если вы когда нибудь любили меня, выслушайте мою послѣднюю мольбу -- послѣднюю мольбу злополучнаго и горькаго изгнанника. Передайте приложенный ключъ отъ моего письменнаго столика въ контору. Адресуйтесь къ Боббсу и Чольберри... я хотѣлъ сказать къ Чоббсу и Больберри -- но умъ мой окончательно разстроенъ. Я оставилъ перочинный ножичекъ... съ роговымъ черешкомъ въ вашей рабочей шкатулочкѣ. Онъ вознаградитъ подателя письма за его труды. Да будетъ онъ отъ того счастливѣе, нежели я когда нибудь былъ!
"О, миссъ Пексниффъ! Зачѣмъ не оставили вы меня въ покоѣ? Развѣ это не было жестоко, жестоко?.. О! Развѣ вы не видѣли моихъ чувствъ? Не видѣли какъ они потоками изливались изъ моихъ глазъ? Развѣ не вы сами упрекали меня въ томъ, что я плакалъ больше обыкновеннаго въ тотъ ужасный вечеръ, когда мы видѣлись съ вами въ послѣдній разъ... въ томъ домѣ, гдѣ я нѣкогда жилъ мирно -- хотя и увядшій душою -- въ обществѣ мистриссъ Тоджерсъ?
"Но было написано... въ Талмудѣ... что вамъ суждено быть соучастницею моей мрачной и неисповѣдимой судьбы. Не стану упрекать васъ потому что я васъ обидѣлъ. Да вознаградитъ васъ хоть нѣсколько мебель и убранство приготовленнаго для насъ жилища!
"Простите! Будьте гордою супругой герцогской короны и забудьте меня! Не знайте мученій, съ которыми я подписываюсь... среди бурнаго воя... матросовъ.
Неизмѣнно, навѣки вашъ, Огостесъ".
Родственники миссъ Пексниффъ, съ жадностью перечитывая это письмо, думали о ней самой такъ же мало, какъ будто она была тутъ лицомъ совершенно постороннимъ. Но миссъ Пексниффъ въ самомъ дѣлѣ лишилась чувствъ. Такая горькая обида, мысль, что она же созвала свидѣтелей, которые присутствовали при этомъ, и, наконецъ, великое торжество характерной женщины и красноносыхъ дочерей ея, которыхъ она намѣревалась уничтожить окончательно,-- такія вещи были не по силамъ миссъ Пексниффъ... и она дѣйствительно лишилась чувствъ.