-- Разумѣется.
-- Однимъ словомъ,-- продолжалъ Мартинъ:-- я во всю свою жизнь былъ воспитанъ и лелѣянъ этимъ дѣдомъ. Онъ имѣетъ много очень хорошихъ качествъ, въ томъ нѣтъ никакого сомнѣнія; но вмѣстѣ съ тѣмъ у него два огромные недостатка: во-первыхъ, онъ упрямъ до нельзя, а, во-вторыхъ веллчайшій эгоистъ.
-- Неужели?
-- Въ этихъ двухъ отношеніяхъ я не думаю, чтобъ нашелся подобный ему человѣкъ. Вообще, я слыхалъ, что его недостатки свойственны всей нашей фамиліи; можетъ бытъ, это и правда. Все, что я могу сдѣлать, это -- стараться не пріобрѣсти нашихъ наслѣдственныхъ качествъ.
-- Конечно, это самое лучшее.
-- Ну, сударь, эгоизмъ дѣлаетъ его взыскательнымъ, а упрямство рѣшительнымъ и непоколебимымъ. Слѣдствія этого -- необычайныя претензіи на почтеніе, покорность, самоотверженіе и прочее отъ меня. Я переносилъ отъ него многое, потому что ему обязанъ (если только можно считать себя обязаннымъ своему родному дѣду), и потому что искренно былъ къ нему привязанъ; не смотря на то, мы часто ссорились, ибо я не всегда былъ въ силахъ выдерживать его капризы. Но теперь, Пинчъ, я дошелъ до самой существенной части моей исторіи:-- я влюбленъ!
Пинчъ смотрѣлъ на него съ возрастающимъ участіемъ.
-- Говорю вамъ, я влюбленъ -- влюбленъ въ одно изъ самыхъ милыхъ существъ во всей подсолнечной. Но она въ полной зависимости отъ моего дѣда. И еслибъ онъ узналъ, что она смотритъ благосклонно на страсть мою, она лишилась бы всего. Въ такой любви нѣтъ ничего себялюбиваго, надѣюсь?
-- Себялюбиваго! Вы поступили благородно:-- любить ее и, зная ея зависимость, даже не открывать ей...
-- Что вы толкуете, Пинчъ? Не будьте смѣшны, ради Бога. Что вы разумѣете подъ словами "не открывать ей"?