-- Да всего, сударь, три фунта стерлинговъ. Но дѣло не въ томъ, а...
-- Хорошо, хорошо. Пинчъ, на два слова.
-- Что такое?-- спросилъ Томъ, удаляясь въ уголъ комнаты вмѣстѣ съ Мартиномъ.
-- Да попросту вотъ что: стыжусь сказать, что этотъ Сляймъ, о которомъ я не слыхалъ ничего хорошаго, мнѣ родня; я бы не желалъ, чтобъ онъ былъ здѣсь именно теперь, а потому полагаю, что мы отдѣлаемся довольно дешево, заплативъ за него три или четыре фунта. У васъ на это не хватитъ денегъ Пинчъ?
-- Нѣтъ.
-- Это непріятно, потому что и я самъ ничего при себѣ не имѣю. Но если мы скажемъ хозяйкѣ, что заплатимъ ей, я думаю, она намъ повѣритъ?
-- О, разумѣется, она меня знаетъ.
-- Такъ пойдемъ туда и скажемъ ей, потому что чѣмъ скорѣе мы отдѣлаемся отъ этихъ людей, тѣмъ лучше. Скажите этому господину, что мы хотимъ сдѣлать.
Мистеръ Пинчъ сообщилъ эту вѣсть Тиггу, и тотъ съ чувствомъ пожалъ ему руку, увѣряя, что теперь онъ снова вѣруетъ во все и во всѣхъ, и что онъ особенно доволенъ тѣмъ, что видитъ, какъ истинное величіе души сочувствуетъ истинному величію души. Съ этими словами они вышли изъ дому и скоро пришли къ "Синему-Дракону", куда за ними послѣдовалъ Маркъ.
Розовая хозяйка весьма обрадовалась поручительству Тома Пинча, потому что она готова была избавиться отъ своихъ постояльцевъ на какихъ бы то ни было условіяхъ. Кончивъ это дѣло, Пинчъ и товарищъ его хотѣли уйти, но Тиггъ упросилъ ихъ подождать, говоря, что онъ непремѣнно долженъ имѣть честь представить ихъ другу своему Сляйму. Этотъ отпрыскъ рода Чодзльвитовъ сидѣлъ за недопитымъ стаканомъ грога и глубокомысленно выводилъ мокрымъ пальцемъ колечки по столу. Онъ былъ такъ жалокъ и такъ гадокъ, что въ сравненіи съ нимъ даже Тиггъ могъ показаться человѣкомъ.