-- Не приходи въ дурное расположеніе духа, мой ангелъ,-- продолжалъ г-нъ Манталини, разбивая яйцо.-- У насъ такая миленькая, такая дьявольски обворожительная мордашка, что ей совсѣмъ не слѣдуетъ дуться; она тогда теряетъ нею свою привлекательность и становится сердитой и отталкивающей, какъ у какой-нибудь противной, страшной старухи-колдуньи.
-- Меня не всегда можно умаслить такимъ способомъ,-- сказала съ досадой г-жа Манталини.
-- Такъ мы умаслимъ ее другимъ способомъ, такимъ, какой ей больше по вкусу. А не желаетъ, такъ и совсѣмъ не станемъ умасливать,-- отозвался г-нъ Манталини, не вынимая изо рта чайной ложечки, которою онъ кушалъ яйцо.
-- Тебѣ легко говорить,-- замѣтила г-жа Манталини.
-- Не очень-то легко, когда ѣшь яйцо въ смятку и желтокъ течетъ у тебя по жилету, потому что для какого хочешь жилета, кромѣ желтаго, яичный желтокъ -- аксессуаръ совсѣмъ неподходящій.
-- Ты волочился за ней цѣлый вечеръ,-- сказала г-жа Манталини, видимо желая направить разговоръ къ тому пункту, съ котораго онъ начался.
-- Нѣтъ, жизнь моя, это неправда.
-- Правда, правда! Я весь вечеръ смотрѣла на тебя.
-- Ахъ, мои милые, плутовскіе, блестящіе глазки! Такъ вы весь вечеръ смотрѣли на меня!-- воскликнулъ томнымъ голосомъ г-нъ Манталини въ порывѣ восторга.-- О, сатана и всѣ черти!
-- И я опять повторяю,-- продолжала, не слушая его, г-жа Манталини,-- что ты не долженъ вальсировать ни съ кѣмъ, кромѣ жены. Я не могу этого выносить, Манталини, я отравлюсь!