-- Совсѣмъ маленькій мальчикъ, такой маленькій, что уже ради одного этого они могли бы меня пожалѣть.
-- Какъ же ты пріѣхалъ, одинъ?
-- Я не одинъ пріѣхалъ, о, нѣтъ!
-- А съ кѣмъ-же?
-- Съ какимъ-то человѣкомъ. Худой такой и смуглый. Я слышалъ, какъ о немъ говорили въ школѣ, да я и самъ его помнилъ. Я былъ радъ избавиться отъ него: я его боялся, но ихъ я еще больше боялся, съ ними мнѣ было еще хуже.
-- Взгляни на меня,-- сказалъ Николай, чтобы заставить его сосредоточить вниманіе.-- Вотъ такъ, не отворачивайся. Не припоминаешь ли ты какой-нибудь женщины, доброй женщины, которая няньчила бы тебя маленькаго, цѣловала бы тебя, называла "дитя мое"?
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ бѣдный мальчикъ, качая головой,-- нѣтъ, не припомню.
-- Ну, а не помнишь ли какого-нибудь дома, другого дома, не того, что въ Іоркишрѣ?
-- Нѣтъ,-- проговорилъ юноша грустно,-- дома не помню, а комнату да. Помню, я спалъ въ этой комнатѣ -- большой и пустынной, гдѣ-то подъ крышей, съ подъемной дверью въ потолкѣ. Часто по ночамъ я съ головой закрывался одѣяломъ, чтобы не видѣть этой двери, потому что она пугала меня: я все спрашивалъ себя, что можетъ быть тамъ, за дверью... Я былъ вѣдь тогда крошечный мальчикъ и спалъ совсѣмъ одинъ. Помню еще, тамъ были часы; они стояли въ углу. Это я хорошо помню. Я никогда не забывалъ этой комнаты, она мнѣ и теперь часто снится. Какъ только я вижу страшный сонъ, такъ непремѣнно вижу и ее. Я вижу въ ней людей и картины, которыхъ никогда не видалъ раньше, но комната остается всегда одна и та же, она не мѣняется.
-- Не отдашь ли ты мнѣ твой узелъ теперь?-- спросилъ Николай, круто перемѣнивъ разговоръ.