И, разрѣшившись этой сентенціей, кучеръ для вящшей вразумительности своихъ словъ размахнулся бичемъ и смазалъ по икрамъ мальчишку, бѣжавшаго по дорогѣ.
Дилижансъ покатился по шумнымъ, многочисленнымъ, суетливымъ улицамъ Лондона между двухъ длинныхъ рядовъ ярко свѣтящихся фонарей. Тамъ и сямъ, затмѣвая огни фонарей, падали на дорогу разноцвѣтные лучи изъ оконъ аптекъ, вырывались цѣлые снопы свѣта изъ оконъ магазиновъ, гдѣ за стекломъ сверкали драгоцѣнные каменья, переливались всѣми цвѣтами радуги, шелъ и бархатъ, манили взоръ самыя тонкія лакомства, и всевозможные предметы роскоши, смѣняя другъ друга и поражая своимъ блескомъ и обиліемъ.
Безконечной лентой тянулись пѣшеходы, тѣснясь и толкая другъ друга, стремись все впередъ и впередъ и какъ будто даже не замѣчая всѣхъ богатствъ, разсыпанныхъ кругомъ. Экипажи всѣхъ фасоновъ и величинъ двигались одной сплошной массой, точно рѣка, усиливая общій гамъ своимъ несмолкаемымъ грохотомъ.
Любопытно было наблюдать съ имперіала несущагося дилижанса эту быструю смѣну безконечно разнообразныхъ предметовъ: словно какая-то дикая процессія призраковъ мчалась вамъ навстрѣчу. Товары со всѣхъ концовъ свѣта, склады роскошныхъ нарядовъ, горы всего, что только можетъ раззадорить пресыщенный аппетитъ и придать новый вкусъ никогда не прекращающимся, пріѣвшимся пирамъ: посуда чеканнаго золота и серебра, изящнѣйшихъ формъ вазы, блюда и кубки, ружья, шпаги, пистолеты и другія патентованныя орудія истребленія, кресла на колесахъ, костыли и всевозможные приборы для калѣкъ, приданое для новорожденныхъ, лекарства для больныхъ, гробы для умершихъ, кладбища для погребенныхъ,-- все это смѣшалось, перепуталось и, мелькая мимо, какъ будто отплясывало дикій танецъ тѣхъ фантастическихъ фигуръ, что изображены на извѣстной картинѣ стараго голландскаго живописца, и съ тою же суровою моралью для равнодушной, безпечной толпы.
Да и въ самой этой толпѣ было не мало такого, что придавало глубокій, новый смыслъ всей панорамѣ. Яркій свѣтъ, вырывавшійся изъ оконъ ювелира, выставляя во всемъ блескѣ разложенныя въ и ихъ сокровища, озарялъ развѣвающіеся лохмотья уличныхъ пѣвцовъ. Бѣдныя, изможденныя лица склонялись надъ вкусными яствами, соблазнительно выглядывавшими изъ-за витринъ; голодные глаза смотрѣли на все это изобиліе, охраняемое лишь тонкой пластинкой стекла, которая была для нихъ желѣзной стѣной. Полуголыя, дрожащія фигуры останавливались передъ китайскими шелками и затканными золотомъ индійскими тканями. Въ квартирѣ гробовщика праздновались крестины. Траурный гербъ, вывѣшенный на стѣнѣ роскошнаго дома богача, пріостановилъ работу ремонтировавшихъ его штукатуровъ. Жизнь и смерть шли рука объ руку. Богатство и бѣдность стояли бокъ о бокъ. Обжорство и голодъ равняли всѣхъ, укладывая въ могилу.
Да, то былъ Лондонъ. Въ этомъ убѣдилась даже неугомонная старуха-провинціалка, попутчица Николая, которая еще за двѣ мили до Кингстона высунулась въ окно дилижанса и кричала, кондуктору, что навѣрно они уже давно проѣхали Лондонъ и онъ забылъ ее высадить.
Николай взялъ номеръ для себя и для Смайка въ той гостиницѣ, гдѣ останавливался дилижансъ, и, не медля ни минуты, отправился на квартиру Ньюмэна Ногса. Онъ едва владѣлъ собой отъ нетерпѣнія и тревоги, возраставшихъ въ немъ съ каждой секундой.
Въ каморкѣ Ньюмэна топился каминъ и горѣла свѣча. Полъ былъ чисто выметенъ, въ комнатѣ прибрано, на столѣ стоялъ ужинъ. Все было такъ мило и уютно, какъ только можетъ бытъ въ такой убогой клѣтушкѣ; все говорило о нѣжной заботливости, о вниманіи хозяина къ дорогимъ гостямъ, но самого хозяина, не было.
-- Не знаете ли, когда мистеръ Ногсъ вернется домой?-- спросилъ Николай жилица-сосѣда, постучавшись къ нему.
-- А, мистеръ Джонсонъ!-- сказалъ Кроуль, выползая изъ своей комнаты.-- Добро пожаловать, сэръ. Какой у васъ свѣжій видъ! Вотъ никогда бы не повѣрилъ...