-- О, небо!-- простоналъ господинъ Манталини, раскрывая глаза.-- Это ужасная дѣйствительность, это не сонъ! Вотъ она здѣсь, сидитъ передо мной. Это они, они, обворожительные контуры ея тѣла! Я не могу ошибиться: на свѣтѣ нѣтъ другихъ, ннъ подобныхъ. У двухъ графинь не было и намека на контуры, и у вдовы чортъ знаетъ какіе, ни на что не похожіе. О, зачѣмъ она такъ убійственно хороша, что я не могу сердиться на нее даже въ эту минуту!
-- Ты самъ, Альфредъ, вынудилъ меня къ такой рѣшительной мѣрѣ,-- проговорила госпожа Манталини все еще съ укоризной, но замѣтно смягчившись.
-- Я негодяй, я подлецъ!-- вскричалъ супругъ, хлопнувъ себя по головѣ кулакомъ.-- Я знаю, что я сдѣлаю: я размѣняю соверенъ на полупенсы, набью карманы мѣдяками и утоплюсь въ Темзѣ. По даже тогда, въ послѣднюю минуту, въ сердцѣ моемъ не будетъ гнѣва противъ ней, о, нѣтъ!! Прощаясь со свѣтомъ, я опущу въ почтовый ящикъ письмо, изъ котораго она узнаетъ, гдѣ искать мое тѣло. Она будетъ прелестная вдова. Я буду трупъ. Не одна красавица поплачетъ обо мнѣ, а она будетъ хохотать демоническимъ смѣхомъ.
-- Альфредъ, какой ты жестокій, жестокій уродъ!-- произнесла госпожа Манталини, рыдая передъ этой ужасной картиной.
-- Она зоветъ меня жестокимъ, меня, меня, который ради нея готовъ превратиться въ противный, мокрый, скользкій трупъ!
-- Ты отлично знаешь, что у меня разрывается сердце, даже когда я только слышу такія слова.
-- Но посуди сама, могу ли я жить подъ гнетомъ твоего недовѣрія. Не разрѣзалъ ли я свое сердце на тысячу... на десять тысячъ... чортъ знаетъ на сколько самыхъ мелкихъ кусочковъ и не отдалъ ли я ихъ всѣ до послѣдняго въ жертву все той же чертовски неотразимой волшебницѣ? Какъ же я буду жить, подозрѣваемый ею?... Нѣтъ, будь я проклятъ, не могу, не могу!
-- Я назначила тебѣ вполнѣ приличную сумму, Альфредъ; спроси хоть мистера Никкльби, если мнѣ не вѣришь,-- урезонивала его госпожа Манталини.
-- Не надо мнѣ никакихъ суммъ,-- возразилъ на это безутѣшный супругъ,-- не надо мнѣ проклятаго жалованья. Я буду трупъ.
Услыхавъ это повтореніе зловѣщей угрозы, госпожа Манталини принялась ломать руки и умолять Ральфа Никкльби о вмѣшательствѣ, и, наконецъ, послѣ цѣлыхъ потоковъ слезъ, послѣ нѣсколькихъ попытокъ со стороны господина Манталини выскочить въ дверь съ тѣмъ, чтобы прямымъ трактомъ изъ конторы отправиться въ Темзу, этого джентльмена убѣдили, хоть и съ великимъ трудомъ, дать торжественное обѣщаніе, что онъ не будетъ трупомъ. Уладивъ между собой этотъ важный пунктъ, супруги принялись сызнова обсуждать вопросъ о жалованьѣ, причемъ господинъ Манталини не преминулъ дать понять, что онъ готовъ и можетъ жить на хлѣбѣ и водѣ, ходить въ лохмотьяхъ, и даже съ особеннымъ удовольствіемъ, но не можетъ существовать подъ гнетомъ недовѣрія къ его особѣ предмета его преданной и безкорыстной любви. Это заявленіе вызвало новыя слезы изъ прекрасныхъ глазъ, которые только-что было раскрылись на кое-какія слабости неотразимаго джентльмена и уже готовы были закрыться опять. Результатомъ всѣхъ этихъ переговоровъ было то, что дальнѣйшее обсужденіе щекотливаго вопроса было отложено до болѣе удобнаго времени (хоть госпожа Манталини и не сдалась окончательно), а Ральфу стало ясно, что господинъ Манталини выгадалъ себѣ новую отсрочку, что часъ его паденія еще не пришелъ и что до поры до времени онъ будетъ продолжать свое безпечальное житіе.