Если маленькій скверикъ передъ конторой братьевъ Чирибль и не оправдывалъ тѣхъ сангвиническихъ ожиданій, какія могли бы зародиться у посторонняго человѣка на основаніи горячихъ дифирамбовъ, расточаемыхъ этому мѣсту Тимомъ Линкинвотеромъ, это былъ тѣмъ не менѣе завидный уголокъ, принимая во вниманіе, что помѣщался онъ въ самомъ центрѣ суетливаго Лондона,-- уголокъ, занимавшій почетное мѣсто въ признательной памяти многихъ серьезныхъ людей, проживавшихъ съ нимъ по сосѣдству, хотя воспоминанія этихъ людей относились не къ такой давней эпохѣ и привязанность ихъ къ маленькому скверику была далеко не такъ глубока, какъ воспоминанія и привязанность Тима. Да не подумаютъ тѣ изъ обитателей нашей столицы, чьи глаза привыкли къ аристократической внушительности Гровеноръ-Сквера, къ неприступной суровости Фицрой-Сквера, напоминающаго вдовствующую герцогиню, или къ усыпаннымъ гравіемъ дорожкамъ и садовымъ скамейкамъ Россель-Сквера, да не подумаютъ они, что привязанность къ Сити-Скверу нашего знакомца Тима Линкинвотера и другихъ, менѣе восторженныхъ почитателей этой мѣстности, возникла и поддерживалась какими-нибудь соображеніями освѣжающаго свойства, вродѣ представленія о листьяхъ, хотя бы самыхъ грязныхъ, или о травѣ, хотя бы самой тощей. Сити-Скверъ не имѣетъ ни ограды въ видѣ живой изгороди и никакой вообще растительности, кромѣ чахоточной травки, пробивающейся у подножія стоящаго тамъ посрединѣ фонарнаго столба. Это тихій, укромный, малолюдный уголокъ, наводящій на грустныя мысли, благопріятствующій созерцанію и помогающій терпѣливо коротать время въ ожиданіи условленнаго часа свиданія. И здѣсь всегда можно встрѣтить такихъ ожидающихъ: цѣлыми часами бродятъ они вдоль которой-нибудь изъ сторонъ сквера, пробуждая окрестное эхо монотоннымъ стукомъ своихъ шаговъ по истертымъ камнямъ тротуара и пересчитывая сначала окна, а тамъ и кирпичи высокихъ, молчаливыхъ домовъ, его обступающихъ. Зимой снѣгъ лежитъ здѣсь еще долго послѣ того, какъ на людныхъ улицахъ его и слѣда не осталось.
Лѣтнее солнце относится къ скверику съ нѣкоторымъ почтеніемъ и, кидая ему мимоходомъ нѣсколько веселыхъ лучей, приберегаетъ свои блескъ и зной для болѣе шумныхъ и менѣе внушительныхъ мѣстъ. Вы почти можете слышать тиканье собственныхъ вашихъ часовъ, когда останавливаетесь отдохнуть въ прохладной тѣни этого уголка, такая здѣсь тишина; ни человѣческаго говора, ни жужжанья насѣкомыхъ, только гулъ отъ экипажей доносится сюда изъ другихъ улицъ. Вонъ на углу стоитъ посыльный, лѣниво прислонившись къ столбу; ему тепло, по не жарко, хотя день нестерпимо знойный. Легкій вѣтерокъ играетъ его бѣлымъ передникомъ; голова его все ниже склоняется на грудь, глаза мигаютъ чаще и чаще. Даже посыльный не въ силахъ противостоять снотворному вліянію этого мѣста и мало-по-малу засыпаетъ. Но вдругъ, пріоткрывъ на секунду глаза, онъ вздрагиваетъ, пятится назадъ и смотритъ передъ собой растеряннымъ взглядомъ. Что это? Услышалъ онъ шарманку? Увидѣлъ привидѣніе? Нѣтъ. Его поразило еще болѣе необычайное зрѣлище: бабочка залетѣла на скверъ, настоящая, живая бабочка нечаянно отбилась отъ душистыхъ цвѣтовъ и порхаетъ надъ желѣзными головками пыльныхъ прутиковъ ограды.
Но если въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ конторой братьевъ Чириблъ было мало предметовъ, которые могли бы привлечь на себя вниманіе и разсѣять мысли юнаго клерка, зато въ самой конторѣ было очень много такого, что забавляло его и возбуждало его интересъ. Не было здѣсь, кажемся, ни одной вещи, одушевленной или неодушевленной, которая не носила бы на себѣ хоть слабаго отпечатка щепетильной аккуратности и методичности мистера Тима Линкинвотера. Пунктуальный, какъ конторскіе часы (которые онъ признавалъ лучшимъ хронометромъ въ Лондонѣ послѣ часовъ на колокольнѣ какой-то старой, никѣмъ не виданной церкви гдѣ-то по сосѣдству, ибо Тимъ рѣшительно не вѣрилъ въ точность часовъ конногвардейскихъ казармъ, считая ее выдумкой завистливыхъ вестъ-эндцевъ), пунктуальный, какъ эти часы, старый клеркъ продѣлывалъ всѣ свои мелкія дневныя дѣла, прибиралъ мелкія вещи въ своей стекляной шкатулкѣ, всегда по одной и той же неизмѣнной системѣ, исполняя все это въ такомъ совершенствѣ, что будь его каморка настоящимъ стекляннымъ футляромъ, предназначеннымъ для храненія какихъ-нибудь рѣдкостей, она и тогда не могла бы содержаться въ большемъ порядкѣ. Бумага, перья, чернила, линейка, сургучъ, облатки, катушка съ бичевкой, спичечница, шляпа Тима, безукоризненно сложенныя перчатки Тима, его пальто (до смѣшного напоминавшее его самого съ задняго фасада, когда оно висѣло на стѣнѣ) -- всему было отведено свое мѣсто, свой постоянный кусочекъ пространства. Не было во всемъ мірѣ такого точнаго, непогрѣшимаго инструмента (за исключеніемъ часовъ), какъ маленькій термометръ, висѣвшій за дверью конторы. Не было во всемъ мірѣ другой птицы такихъ методичныхъ, степенно-дѣловитыхъ привычекъ, какъ слѣпой черный дроздъ, дремавшій цѣлыми днями въ большой удобной клѣткѣ и потерявшій голосъ отъ старости задолго до того, какъ Тимъ его купилъ. Во всей анекдотической литературѣ вы не нашли бы, я думаю, болѣе многосложнаго разсказа, чѣмъ разсказъ Тима о токъ, какъ онъ пріобрѣлъ эту птицу, какъ, увидавъ ее умиравшей отъ голода и сжалившись надъ ея страданіями, онъ купилъ ее съ человѣколюбивой цѣлью дать ей спокойно окончить ея злополучную жизнь; какъ онъ далъ ей три дня сроку, чтобы поправиться или умереть; какъ не прошло и половины этого времени, и птица начала оживать; какъ къ ней вернулся аппетитъ, и она съ каждымъ днемъ поправлялась, набиралась силъ, пока не сдѣлалась такой, "какъ вы ее видите, сэръ!" -- заканчивалъ Тимъ, бросая гордый взглядъ на клѣтку. Тутъ онъ испускалъ мелодическій свистъ и говорилъ: "Дикъ!", и Дикъ, подававшій передъ тѣмъ такъ мало признаковъ жизни, что его можно было принять за деревянное изображеніе или за чучело дрозда довольно скверной работы, въ три прыжка приближался къ краю клѣтки и, просунувъ свой клювъ между прутьями, тянулся къ хозяину своей слѣпой головой. Трудно было рѣшить въ такія минуты, кто изъ двухъ былъ счастливѣе -- птица или Тимъ.
Но это было не все. Доброта двухъ братьевъ отражалась и на предметахъ, и на людяхъ. Всѣ сторожа и приказчики склада были такіе здоровяки, такіе веселые ребята, что на нихъ пріятно было смотрѣть. Среди объявленій о прибывшихъ грузовыхъ корабляхъ и росписаній пароходныхъ рейсовъ, украшавшихъ стѣны конторы, можно было видѣть подписные листы отъ разныхъ благотворительныхъ учрежденій, планы новыхъ богадѣленъ и больницъ. Надъ каминомъ, на острастку злоумышленникамъ, висѣли двѣ шпаги и мушкетонъ; но мушкетонъ давно заржавѣлъ и расшатался въ суставахъ, а шпаги затупились и были безъ острія. Во всякомъ другомъ мѣстѣ выставка на показъ такихъ страшныхъ предметовъ въ такомъ убогомъ состояніи вызвала бы улыбку, но когда вы смотрѣли на нихъ здѣсь, вамъ казалось, что даже это смертоносное оружіе поддалось господствующему вліянію и сдѣлалось эмблемой доброты и терпимости.
Такія мысли пробѣгали въ умѣ Николая въ утро того дня, когда онъ въ первый разъ занялъ свободный табуретъ въ конторѣ братьевъ Чирибль и могъ осмотрѣться на свободѣ, чего онъ не имѣлъ случая сдѣлать раньше. Должно быть эти мысли подѣйствовали на его энергію возбуждающимъ образомъ, потому что въ теченіе двухъ послѣдующихъ недѣль всѣ его свободные часы по утрамъ и по вечерамъ были цѣликомъ посвящены изученію тайнъ бухгалтеріи и всѣхъ прочихъ формъ счетоводства. Надо замѣтить, что весь его школьный запасъ знаній по этому предмету ограничивался смутнымъ воспоминаніемъ объ ариѳметический тетради, въ которой красовались два-три длинные столбца цифръ, а пониже, на случай родительской инспекціи, изображеніе, жирнаго лебедя съ изящнымъ росчеркомъ собственной работы учителя чистописанія. Но теперь онъ приложилъ къ своимъ занятіямъ столько труда и настойчивости, что уже къ концу второй недѣли могъ доложить о своихъ успѣхахъ мистеру Линкинвотеру и со спокойной совѣстью взять съ него обѣщаніе, что съ этого дня ему, Николаю Никкльби, будетъ дозволено пріобщиться къ болѣе серьезнымъ дѣлалъ фирмы.
Любопытное зрѣлище представлялъ Тимъ Линкинвотеръ, когда онъ, не спѣша, досталъ толстую счетную книгу и разложилъ ее на конторкѣ. Стоило посмотрѣть, какъ онъ поворачивалъ ее во всѣ стороны, съ какой любовью сдувалъ онъ пыль и съ корешка, и съ боковъ, какъ онъ потомъ раскрывалъ ее на разныхъ страницахъ и какъ глаза его не то съ гордостью, не то съ грустью скользили по красивымъ чистенькимъ записямъ.
-- Сорокъ четыре года минетъ въ маѣ,-- проговорилъ задумчиво Тимъ.-- Сколько новыхъ книгъ начато и закончено въ это время. Сорокъ четыре года, легко ли сказать!-- и онъ захлопнулъ книгу.
-- Ну, что же, давайте сюда,-- сказалъ Николай.-- Мнѣ просто не терпится поскорѣе начать.
Тимъ Линкинвотеръ покачалъ головой съ кроткой укоризной. Мистеръ Никкльби недостаточно проникся серьезностью предстоящаго ему дѣла. Что, если онъ ошибется? Описка, помарка,-- какъ тогда быть? Молодежь слишкомъ отважна и, очертя голову, кидается на всякую новинку. Трудно даже и представить себѣ, на что она способна...
Не взявъ даже предосторожности усѣсться какъ слѣдуетъ на своемъ табуретѣ, а продолжая стоять въ небрежной позѣ и улыбаясь,-- положительно улыбаясь, на этотъ счетъ не могло быть недоразумѣнія, мистеръ Линкинвотеръ очень часто впослѣдствіи приводилъ этотъ фактъ, Николай обмакнулъ перо въ стоявшую передъ нимъ чернильницу и нырнулъ головой впередъ въ самую глубину счетной книги братьевъ Чирибль.