Разговоры не прекращались ни на секунду, и нечего было бояться, что они оборвутся, ибо добродушная веселость двухъ милыхъ старичковъ-хозяевъ способна была мертваго оживить. Послѣ перваго бокала шампанскаго сестра Тима Линкинвотера завела очень длинный и обстоятельный разсказъ о дѣтствѣ Тима, озаботившись предварительно довести до всеобщаго свѣдѣнія, что она значительно моложе своего брата и знаетъ передаваемые факты лишь по преданіямъ, сохранившимся въ ихъ семьѣ. Когда исторія дѣтства Тима была доведена до конца, братецъ Нэдъ разсказалъ, какъ ровно тридцать пять лѣтъ тому назадъ Тима Линкинвотера едва заподозрили въ полученіи любовнаго письма и какъ около того же времени въ конторѣ ходили темные слухи, будто его видѣли гуляющимъ по Чипсайду съ дѣвицей среднихъ лѣтъ, но необыкновенной красоты. Этотъ разсказъ былъ встрѣченъ дружнымъ взрывомъ смѣха. Всѣ стали кричать, что Тимъ покраснѣлъ, но когда у него потребовали объясненій, онъ самымъ рѣшительнымъ образомъ отвергъ взводимое на него обвиненіе, прибавивъ, однако: "А если бы и такъ, какая въ этомъ бѣда?" Послѣднее заявленіе до слезъ разсмѣшило отставного банковскаго клерка и, нахохотавшись до-сыта, онъ объявилъ, что въ жизнь свою не слыхалъ болѣе удачнаго отвѣта и что Тимъ Линкинвотеръ можетъ говорить хоть до скончанія вѣка, но лучше этого ему ничего не сказать.
Затѣмъ насталъ чередъ одной маленькой семейной церемоніи, всегда совершавшейся въ этотъ день и сдѣлавшей глубокое впечатлѣніе на Николая. Когда убрали скатерть и графины съ виномъ обошли въ круговую, вдругъ воцарилось общее молчаніе, и на лицахъ двухъ братьевъ показалось выраженіе не то чтобы печали, а какой-то тихой грусти, которую странно было видѣть за этими, пиршественнымъ столомъ. Пораженный этой внезапной перемѣной, Николай только что успѣлъ задать себѣ вопросъ, что она могла значитъ, когда близнецы поднялись оба разомъ, а сидѣвшій во главѣ стола, наклонившись къ другому, заговорилъ тихимъ голосомъ:
-- Братецъ Чарльзъ, милый другъ мой, съ сегодняшнимъ днемъ для насъ связано еще одно воспоминаніе, воспоминаніе, о событіи котораго мы не должны и не можемъ забыть Этотъ день, подарившій міръ честнѣйшимъ и превосходнѣйшимъ изъ людей, унесь съ собой самую добрую, самую лучшую женщину, нашу милую мать. Дорого бы я далъ, чтобы она могла видѣть насъ теперь, во дни нашего благоденствія, чтобы она могла раздѣлить его съ нами и порадоваться сознаніемъ, что мы любимъ ее мертвую такъ же горячо, какъ любили живую въ тѣ дни, когда мы были бѣдными мальчиками. Но видно Богъ этого не судилъ... Дорогой братъ, вѣчная память нашей милой матери!
-- Боже мой, дико подумать,-- говорилъ себѣ Николай,-- что есть на свѣтѣ десятки людей не выше этихъ двухъ стариковъ по своему положенію въ обществѣ, людей, которые знаютъ все это и въ тысячу разъ больше и все таки не рѣшатся пригласить ихъ къ обѣду только оттого, что они ѣдятъ съ ножа и никогда не ходили въ школу.
Но морализировать было не время: веселье опять пошло своимъ чередомъ. Вскорѣ графинъ съ портвейномъ почти опустѣлъ. Тогда братецъ Нэдъ позвонилъ, и н.а его звонокъ мгновенно явился апоплексическій дворецкій.
-- Давидъ,-- сказалъ ему Нэдъ.
-- Сэръ! откликнулся дворецкій.
-- Бутылочку двойного алмазнаго, Давидъ, чтобы выпить здоровье мистера Линкинвотера.
Въ одно мгновеніе ока, съ ловкостью фокусника, которая поразила восхищеніемъ всю компанію, какъ поражала изъ года въ годъ въ теченіе многихъ и многихъ лѣтъ, апоплексическій дворецкій выхватилъ изъ подъ фалды своего фрака бутылку, уже совсѣмъ готовую, съ воткнутымъ въ нее пробочникомъ, и съ трескомъ откупорилъ ее. Затѣмъ, съ достоинствомъ, исполненнымъ сознанія своего искусства, онъ поставилъ бутылку передъ хозяиномъ и тутъ же положилъ пробку.
-- Ага!-- сказалъ братецъ Нэдъ, внимательно изслѣдуя пробку, послѣ чего не спѣша наполнилъ свою рюмку, между тѣмъ какъ старикъ дворецкій поглядывалъ кругомъ благосклонно-снисходительнымъ взоромъ, какъ будто онъ-то и былъ настоящимъ хозяиномъ всѣхъ этихъ благъ и милостиво угощалъ ими честную компанію.-- Хорошее винцо у насъ, Давидъ, а?