-- Еще бы, сэръ!-- отозвался Давидъ.-- Нелегко достать стаканчикъ такого вина, какъ наше двойное алмазное, и мистеръ Линкинвотеръ это знаетъ. Это вино, джентльмены, мы поставили въ погребъ вскорѣ послѣ того, какъ мистеръ Линкинвотеръ поступилъ къ намъ въ контору.
-- Ну, нѣтъ, Давидъ, вы ошибаетесь,-- замѣтилъ братецъ Чарльзъ.
-- У меня въ книгахъ записано, сэръ, съ вашего позволенія,-- отвѣчалъ на это Давидъ спокойнымъ тономъ человѣка, сознающаго, что факты за него.-- Мистеръ Линкинвотеръ пробылъ у насъ не больше двадцати лѣтъ, когда мы получили эту партію двойного алмазнаго.
-- Давидъ совершенно правъ, братецъ Чарльзъ, совершенно правъ,-- сказалъ братецъ Нэдъ.-- А что, Давидъ, люди пришли?
-- Ждутъ за дверями, сэръ,-- отвѣчалъ дворецкій.
-- Зовите ихъ сюда, Давидъ, зовите ихъ сюда!
Выслушавъ приказаніе, старикъ дворецкій поставилъ передъ хозяиномъ подносъ къ съ чистыми рюмками и отворилъ дверь. Въ комнату вошли тѣ самые веселые сторожа и приказчики склада, которыхъ Николай видѣлъ раньше внизу. Всѣхъ ихъ было четверо. Они вошли, низко кланяясь, краснѣя и улыбаясь, а за ними въ арьергардѣ выступали ключница, кухарка и горничная.
-- Семь человѣкъ, да Давидъ восьмой,-- проговорилъ братецъ Нэдъ, наполняя соотвѣтствующее число рюмокъ двойнымъ алмазнымъ.-- Ну, дѣти мои, пейте за здоровье нашего лучшаго друга мистера Тима Линкинвотера, да пожелайте ему еще много лѣтъ праздновать этотъ счастливый день какъ ради него самого, такъ и ради его старыхъ хозяевъ, для которыхъ онъ -- неоцѣненное сокровище. Тимъ Линкинвотеръ, сэръ, ваше здоровье! Чортъ васъ возьми, Тимъ Линкинвотеръ, храни васъ Господь!
Высказавъ эти два противорѣчивыя пожеланія, братецъ Нэдъ угостилъ Тима такимъ тумакомъ въ спину, что на одинъ мигъ у того сдѣлался почти такой же апоплексическій видъ, какъ у дворецкаго. Затѣмъ онъ высоко поднялъ свою рюмку и однимъ духомъ проглотилъ ея содержимое.
Не успѣли выпить этотъ тостъ со всѣмъ почетомъ, подобающимъ герою дня, какъ самый плотный и веселый изъ сторожей протискался впередъ, явивъ передъ присутствующими свою взволнованную красную физіономію, потянулъ за свой единственный, спускавшійся ему на лобъ клокъ сѣдыхъ волосъ, въ видѣ привѣтствія всей компаніи и, старательно обтирая ладони рукъ о синій бумажный платокъ, разрѣшился слѣдующимъ спичемъ: