Николай вдругъ умолкъ: изъ подъ оборочекъ ночного чепца мистриссъ Никкльби ему мелькнуло выраженіе спокойнаго торжества, смягченнаго скромной застѣнчивостью, и это его поразило.
-- Онъ, вѣроятно, человѣкъ слабый, безразсудный, съ слишкомъ пылкой душой,-- продолжала мистриссъ Никкльби,-- и, безъ сомнѣнія, достоинъ порицанія... т. е., по крайней мѣрѣ, я думаю, что другіе осудили бы его. Но я не считаю себя въ правѣ высказывать въ этомъ случаѣ какое-нибудь мнѣніе, тѣмъ болѣе, что я всегда защищала твоего бѣднаго отца, когда онъ ухаживалъ за мной и его за это осуждали. И ужь, конечно, этотъ джентльменъ выбралъ очень странный способъ для проявленія своихъ чувствъ, хотя въ то же время вниманіе его... т. е. въ теперешнихъ его предѣлахъ... не можетъ не льстить самолюбію до извѣстной степени, разумѣется. И хотя, имѣя взрослую дочь, особенно такую милую дѣвочку, какъ Кетъ, я никогда не позволю себѣ мечтать о замужествѣ...
-- Надѣюсь, мама, такая мысль ни на минуту не приходила вамъ въ голову?-- перебилъ Николай.
-- Ахъ, Боже мой, мой другъ, не то ли самое я и говорю, т. е. вѣрнѣе сказала бы, еслибъ ты далъ мнѣ договорить ко конца?-- произнесла съ раздраженіемъ его мать.-- Конечно, я никогда не останавливалась на этой мысли, и я изумлена, поражена, что ты можешь считать меня способной на такую вещь. Я только хотѣла спросить, какія, по твоему, слѣдуетъ принять мѣры, чтобы отклонить эти авансы учтиво и деликатно, не слишкомъ оскорбляя его чувства и не доводя его до отчаянія. Ну, представь ты себѣ, что вдругъ онъ возьметъ да и сдѣлаетъ что-нибудь надъ собой!-- воскликнула почтенная дама, захлебнувшись отъ тайнаго удовольствія при этой мысли.-- Да вѣдь послѣ этого я никогда не буду знать ни минуты покоя!
Несмотря на всю свою досаду. Николай едва удержался отъ улыбки, когда отвѣтилъ ей:
-- Неужто, мама, вы серьезно думаете, что даже самый жестокій отказъ можетъ возымѣть такое страшное дѣйствіе?
-- Не знаю, мой другъ, честное слово не знаю,-- проговорила мистриссъ Никкльби.-- Но вотъ тебѣ фактъ: третьяго дня я прочитала въ газетахъ (это было перепечатано изъ французскихъ газетъ) о случаѣ съ однимъ башмачникомъ, который изъ ревности... Онъ, видишь ли, былъ золъ на одну молодую дѣвушку изъ сосѣдней деревни за то, что она не согласилась запереться съ нимъ въ его каморкѣ, гдѣ-то въ третьемъ этажѣ, и уморить себя угаромъ... Ну, такъ вотъ, онъ пошелъ и спрятался въ лѣсу съ наточеннымъ ножомъ и, когда она проходила мимо съ другими дѣвушками, бросился на нихъ, убилъ сперва себя, потомъ всѣхъ ея товарокъ, а потомъ ее... т. е. нѣтъ! сначала всѣхъ ея товарокъ, потомъ ее, а потомъ уже себя. Ну, развѣ не ужасный случай?.. Не знаю отчего,-- прибавила мистриссъ Никкльби послѣ минутной паузы,-- но, судя по газетамъ, во Франціи во всѣхъ такихъ происшествіяхъ непремѣнно замѣшанъ башмачникъ. Чѣмъ это объяснить, какъ ты думаешь? Можетъ быть, кожевенный товаръ играетъ тутъ какую-нибудь роль?
-- Но вѣдь этотъ человѣкъ не башмачникъ, мама. Что же онъ такое сказалъ вамъ? Что сдѣлалъ?-- спросилъ Николай, еле сдерживая себя въ границахъ терпѣнія, но сохраняя почти такой же невозмутимый видъ, какъ и сама мистриссъ Никкльби -- Какъ вамъ извѣстно, у насъ не существуетъ языка овощей, по которому огурецъ означалъ бы формальное признаніе въ любви.
-- Другъ мой,-- произнесла мистриссъ Никкльби, качая головой и устремивъ задумчивый взоръ на рѣшетку камина,-- онъ и дѣлалъ, и говорилъ очень многое.
-- Да не ошибаетесь ли вы, мама?