-- Ошибаюсь? Господи, Николай, неужели ты думаешь, что я не могу отличить, когда человѣкъ серьезно влюбленъ?
-- Ну, хорошо, хорошо,-- пробормоталъ Николай.
-- Всякій разъ, какъ я подхожу къ окну,-- продолжала мистриссъ Никкльби,-- онъ посылаетъ мнѣ воздушный поцѣлуй, а другую руку прижимаетъ къ сердцу. Конечно, все это очень глупо, и я знаю, ты осудишь его, но онъ это дѣлаетъ такъ почтительно... въ высшей степени почтительно, увѣряю тебя... и нѣжно, очень нѣжно. Съ этой стороны ему вполнѣ можно вѣрить, никакихъ сомнѣній на этотъ счетъ не можетъ быть... Ну, потомъ эти подарки, которые сыплются на насъ каждый день, и очень хорошіе подарки, очень хорошіе. Одинъ огурецъ мы съѣли вчера за обѣдомъ, а остальные я думаю посолить на зиму... А вчера вечеромъ,-- прибавила мистриссъ Никкльби съ возрастающимъ замѣшательствомъ,-- онъ тихонько окликнулъ меня со стѣны, когда я гуляла въ саду, предлагалъ бѣжать съ нимъ и обвѣнчаться. Голосъ у него чистый, какъ колокольчикъ, замѣчательно музыкальный голосъ, но я, конечно, не слушала его... Итакъ, Николай, мой дружокъ, теперь весь вопросъ въ томъ, что мнѣ дѣлать?
-- Кетъ знаетъ объ этомъ?-- спросилъ Николай.
-- Нѣтъ, я ей ни слова не говорила.
-- Ну, такъ и не говорите, ради Бога не говорите, потому что это очень ее огорчитъ,-- сказалъ Николай, вставая.-- Что же до того, какъ вы должны поступить, милая мама, сдѣлайте то, что вамъ подскажутъ ваше чувство и умъ и уваженіе къ памяти моего отца. Есть тысячи способовъ показать этому господину, что вамъ непріятно его назойливое и неумѣстное волокитство. Если, испробовавъ рѣшительныя мѣры, вы увидите, что онъ продолжаетъ свое, я живо положу конецъ его приставаньямъ. Но мнѣ не хотѣлось йы вмѣшиваться безъ особенной надобности: смѣшно придавать значеніе такой нелѣпой исторіи. Попробуйте прежде отстоять себя сами. Каждая женщина это умѣетъ, особенно женщина въ вашемъ возрастѣ и положеніи, да еще при такомъ пустячномъ затрудненіи, что о немъ и говорить-то не стоить. Я не хочу васъ осидѣть, показавъ, что принимаю его близко къ сердцу. Вѣдь этакій нелѣпый старый идіотъ!
Съ этими словами Николай поцѣловалъ мать, пожелалъ ей доброй ночи, и они разошлись по своимъ комнатамъ.
Надо отдать справедливость мистриссъ Никкльби: привязанность къ дѣтямъ не допустила бы ее серьезно задуматься о вторичномъ замужествѣ, если бы даже воспоминанія о покойномъ лужѣ настолько въ ней ослабѣли, что у нея явилось бы поползновеніе къ такимъ мыслямъ. Но если въ ея натурѣ не было злости и мало настоящаго эгоизма., зато голова у нея была слабая и тщеславная, и то, что по ней, въ ея годы, еще вздыхаютъ, и вздыхаютъ напрасно, до такой степени льстило ея самолюбію, что она была не въ силахъ отвергнуть страсть незнакомаго джентльмена такъ легко и безповоротно, какъ этого требовалъ Николай.
"Рѣшительно не вижу, почему его ухаживанія смѣшны, назойливы и неумѣстны,-- разсуждала сама съ собой мистриссъ Никкльби, оставшись одна въ своей комнатѣ.-- Что они безнадежны -- это безспорно, но почему онъ долженъ быть нелѣпымъ старимъ идіотомъ, признаюсь, не вижу, не понимаю. Вѣдь онъ не знаетъ, что для него нѣтъ надежды! Бѣдняга! Его надо жалѣть, вотъ это такъ, это я понимаю".
Закончивъ такимъ образомъ нить своихъ размышленій, мистриссъ Никкльби посмотрѣлась въ свое туалетное зеркальце, потомъ отступила на нѣсколько шаговъ, стараясь припомнить, кто это такой бывало говорилъ, что, когда ея Николаю минетъ двадцать одинъ годъ, онъ будетъ казаться не сыномъ ея, а младшимъ братомъ. Но, будучи не въ состояніи вызвать въ своей памяти этотъ авторитетъ, она погасила свѣчу и подняла штору, чтобы впустить въ комнату утренній свѣтъ, уже разливавшійся по землѣ.