-- Но гдѣ же онъ пропадалъ все это время?-- спросилъ мистеръ Сноули.-- Ужъ не у того ли...
-- Ахъ, да,-- прервалъ его Сквирсъ и, обернувшись къ Смайку, сказалъ:-- Говори, ты все это время жилъ у этого дьявола Никкльби?
Но ни угрозы, ни пинки, ни тычки не могли заставить Смайка отвѣтить на этотъ вопросъ. Онъ твердо рѣшился лучше погибнуть въ той ужасной тюрьмѣ, куда ему предстояло вернуться, чѣмъ произнести хоть слово, которое могло бы причинить непріятность его единственному, лучшему другу. Онъ помнилъ, какъ Николай во время ихъ путешествія въ Лондонъ наказывалъ ему хранить въ тайнѣ все прошлое, и у него явилась смутная идея, что его благодѣтель совершилъ страшное преступленіе, взявъ его съ собой,-- преступленіе, за которое, если оно откроется, онъ понесетъ тяжелую кару. Эта-то мысль и была главной причиной его теперешняго ужаснаго состоянія, близкаго къ столбняку.
Таковы были помыслы или, лучше сказать, безсвязные обрывки представленій, бродившіе въ разстроенномъ мозгу Смайка, овладѣвшіе его душой и сдѣлавшіе его глухимъ къ убѣдительному краснорѣчію Сквирса, къ его угрозамъ и побоямъ. Видя, что всѣ его увѣщанія остаются гласомъ вопіющаго въ пустынѣ Сквирсъ отвелъ Смайка въ маленькую каморку наверху, гдѣ онъ долженъ былъ провести ночь; затѣмъ, какъ человѣкъ предусмотрительный, достойный педагогъ забралъ обувь и платье своего плѣнника, предполагая въ немъ достаточный запасъ энергіи, чтобы попытаться сбѣжать, и, заперевъ за собой дверь на ключъ, удалился, оставивъ узника одного со своими думами.
Какими словами передать, какъ тяжки были эти думы и какъ тяжело было на сердцѣ у несчастнаго юноши, когда онъ вернулся къ своимъ воспоминаніямъ о домѣ, который онъ только-что покинулъ, и о дорогихъ друзьяхъ, оставленныхъ въ немъ! Всѣ эти грезы лишь смутно мелькали въ его мозгу среди тяжелаго оцѣпенѣнія его духовныхъ силъ, не имѣвшихъ возможности развиться въ той гнетущей, удушливой атмосферѣ, въ которой прошло его грустное дѣтство. Сколько долгихъ годовъ пройдено безъ радости безъ просвѣта. И чуткія струны сердца, такъ легко отзывавшіяся на любовь и на ласку, заржавѣли, порвались и не давали больше ни малѣйшаго отклика на слова любви и счастія, которыя оно нѣкогда слышало. Какъ долженъ былъ быть мраченъ тотъ день, когда еле забрезжившій проблескъ свѣта въ мозгу этого обездоленнаго существа померкъ навсегда въ долгомъ сумракѣ ночи, еще болѣе безпросвѣтной и мрачной!
А между тѣмъ струны этого сердца еще. могли бы зазвучать, любимые голоса могли бы пробудить отъ сна эту душу. Но звуки этихъ голосовъ не доходили до него! И теперь, когда онъ ощупью добрался до своего жесткаго ложа, онъ былъ опять тѣмъ же забитымъ, убогимъ существомъ безъ воли и сознанія, какимъ его Николай въ Дотбойсъ-Голлѣ.
ГЛАВА XXXIX,
въ которой описывается еще одна, но гораздо болѣе счастливая встрѣча Смайка съ другимъ его старымъ пріятелемъ.
Ночь, исполненная терзаній для несчастнаго Смайка, прошла, уступивъ мѣсто ясному, безоблачному лѣтнему утру. Только-что прибывшій съ сѣвера дилижансъ шумно прокатилъ по улицамъ Илингтона, еще погруженнымъ въ сладкій сонъ, возвѣщая о своемъ приближеніи громкимъ звукомъ кондукторскаго рожка, и съ грохотомъ остановился у дверей почтовой конторы.
На имперіалѣ сидѣлъ всего одинъ пассажиръ, рослый, дюжій деревенскій парень съ веселымъ прямодушнымъ лицомъ. Глаза его были устремлены на виднѣвшійся вдалекѣ куполъ собора Св. Павла; онъ былъ до такой степени погруженъ въ созерцаніе этого чуда, что совершенно не замѣчалъ происходившей вокругъ него суматохи при выгрузкѣ чемодановъ и кульковь изъ кареты. Изъ этого состоянія оцѣпенѣнія его вывелъ громкій стукъ опускаемаго стекла въ окнѣ дилижанса; онъ обернулся и встрѣтился глазами съ хорошенькимъ женскимъ личикомъ, высунувшимся изъ этого окна.