-- Ага, такъ я и зналъ! Старый грѣховодникъ! Только о томъ и думаетъ, какъ бы приволокнуться за кѣмъ-нибудь,-- сказалъ человѣкъ, вытаскивая изъ шляпы платокъ и вытирая имъ себѣ лицо.
-- Кажется, нечего и спрашивать, не сумасшедшій ли онъ,-- сказала Кетъ.
-- Чего ужъ тутъ спрашивать! Сразу видно,-- отозвался человѣкъ, засовывая платокъ на прежнее мѣсто и надѣвая шляпу.
-- А что, давно онъ въ такомъ положеніи?
-- Порядкомъ таки.
-- И нѣтъ надежды на выздоровленіе?-- спросила Кетъ съ участіемъ.
-- Ни малѣйшей, да и оставалось бы только пожалѣть, если бы была,-- отвѣчалъ человѣкъ, сторожъ изъ сумасшедшаго дома, какъ, вѣроятно, уже догадался читатель.-- На что ему умъ? Это былъ самый жестокій, самый грубый, самый мерзкій негодяй, какой только когда-либо бременилъ собой землю.
-- Неужели?
-- Клянусь святымъ Георгіемъ!-- продолжалъ сторожъ, такъ энергично тряхнувъ головой, что ему пришлось наморщить лобъ, чтобы не дать упасть своей шляпѣ.-- Я никогда не видалъ такого мерзавца, и мой товарищъ говоритъ то же. Своею жестокостью онъ уложилъ въ гробъ свою бѣдную жену, вышвырнулъ на улицу родныхъ своихъ дѣтей, и вотъ, наконецъ, слава Богу, сошелъ съ ума отъ злости, отъ жадности, отъ пьянства и распутства. Иначе онъ, конечно, свелъ бы многихъ съ ума. Надежда для него, для такого негодяя! Здѣсь на землѣ и безъ того такъ мало надежды, что, держу пари на полкроны, она приберегается для людей почище его!
Высказавъ такимъ образомъ свое мнѣніе, сторожъ еще разъ потрясъ головой, какъ бы говоря, что онъ ни подъ какимъ видомъ не допуститъ себя до снисхожденія въ такихъ случаяхъ; затѣмъ снова притронулся къ полямъ своей шляпы и съ разгнѣваннымъ видомъ (относившимся, впрочемъ, не къ дамамъ) удалился, унося съ собой лѣстницу.