Однимъ словомъ, весь этотъ день былъ для нашихъ друзей днемъ безоблачнаго, свѣтлаго счастья. На долю каждаго изъ насъ выпадаютъ подобные дни (желаю моимъ читателямъ почаще видѣть ихъ въ своей жизни), и мы впослѣдствіи вспоминаемъ о нихъ съ большимъ удовольствіемъ. Такъ вспомнили и объ этомъ днѣ участники его тихаго веселья, для которыхъ онъ составилъ эпоху въ жизни.
Однако, и въ этотъ счастливый день не всѣ веселились: исключеніемъ былъ только одинъ человѣкъ и, къ сожалѣнію, именно тотъ, кто больше всѣхъ нуждался въ счастьѣ, потому что никогда не зналъ его.
Это былъ тотъ, кто, войдя въ свою комнату въ ночной тишинѣ, опустился на колѣни съ горячей молитвой, которой его научилъ единственный и первый въ его жизни другъ. Съ этой молитвой онъ простеръ руки къ Творцу и паль ницъ съ сердцемъ, исполненнымъ отчаянія и горя.
ГЛАВА XLIV,
изъ которой читатель узнаетъ, какъ мистеръ Ральфъ Никкльби разрываетъ со старымъ знакомствомъ и убѣждается, что шутка, даже между мужемъ и женою, можетъ иногда зайти слишкомъ далеко.
Есть люди, единственная цѣль существованія которыхъ нажива. Прекрасно понимая всю подлость тѣхъ средствъ, которыя они ежедневно пускаютъ въ ходъ, добиваясь своей цѣли, эти люди все-таки стараются обмануть даже самихъ себя, прикрываясь личиною высокой добродѣтели; они качаютъ головами, вздыхаютъ и оплакиваютъ испорченность свѣта. Величайшіе изъ негодяевъ, нога которыхъ когда-либо попирала землю или, вѣрнѣе, которые когда-либо пресмыкались по землѣ (потому что о такихъ людяхъ только и можно сказать, что они пресмыкаются, какъ самые гнусные гады), имѣютъ иногда дерзость вести свой дневникъ, аккуратно занося въ него всѣ свои дѣянія и помыслы каждаго дня, т. е., другими словами, представляютъ небу правильныя записи дебета и кредита, по которымъ балансъ всегда оказывается на ихъ сторонѣ. Руководитъ ли ими въ этомъ случаѣ лишь извинительное пристрастіе къ изложенію своихъ мыслей на бумагѣ (единственное, можетъ быть, безкорыстное чувство у такого рода людей), или они и въ самомъ дѣлѣ думаютъ обмануть само небо и овладѣть сокровищемъ на томъ свѣтѣ тѣми же средствами, какими они достигаютъ этого здѣсь, на землѣ, дѣло не въ этомъ, а въ томъ, что существованіе подобныхъ людей фактъ столъ же несомнѣнный, какъ и то, что такого рода дневники (какъ это доказали нѣкоторыя автобіографіи, открывшіе міру много интереснаго) приносятъ свою долю пользы хотя бы уже тѣмъ, что сохраняютъ время и трудъ того ангела, которому поручено вести отчетность человѣческой жизни.
Ральфъ Никкльби не принадлежалъ къ числу людей этого сорта. Суровый, скрытный, непреклонный, не знающій жалости, онъ не признавалъ въ жизни ничего, кромѣ удовлетворенія двухъ страстей:-- первая изъ нихъ была алчность, составлявшая главную отличительную черту его характера, вторая -- человѣконенавистничество. Считая себя прототипомъ всего человѣчества, онъ даже не давалъ себѣ труда скрывать отъ свѣта истинный свой характеръ и, ничуть не заботясь о такъ называемомъ "общественномь мнѣніи", ростилъ и лелѣялъ въ своей душѣ каждый нарождающійся въ ней злой помыселъ. Единственное правило, которое Ральфъ Никкльби признавалъ обязательнымъ, было: "познай самого себя". И надо отдать ему справедливость, онъ позналъ себя въ совершенствѣ. А такъ какъ онъ считалъ аксіомой, что люди сдѣланы изъ одного и того же тѣста, то и ненавидѣлъ человѣчество вообще, ибо, хотя на свѣтѣ едва ли найдется такой человѣкъ, который ненавидѣлъ бы себя, люди вообще склонны, сами того не сознавая, судить другихъ по себѣ; оттого-то мизантропы, ненавидящіе и презирающіе своихъ ближнихъ, и не могутъ обыкновенно назваться лучшими и наиболѣе привлекательными образчиками человѣчества.
Однако, философскія разсужденія не составляютъ въ данную минуту нашей задачи, не имѣя прямого отношенія къ Ральфу и его приключеніямъ. Итакъ, вернемся къ мистеру Никкльби, стоявшему въ своей конторѣ и смотрѣвшему сердитымъ взглядомъ на Ньюмэна Ногса, который въ эту минуту только-что стащилъ свои перчатки безъ пальцевъ и, разложивъ ихъ на ладони лѣвой руки, тщательно расправлялъ на нихъ каждую морщинку передъ тѣмъ, какъ скатать ихъ въ клубочекъ, продѣлывая все это съ такимъ озабоченнымъ видомъ, точно для него не существовало на свѣтѣ ничего интереснѣе этой торжественной процедуры.
-- Уѣхалъ изъ Лондона!-- сердито повторилъ Ральфъ.-- Быть не можетъ. Это ошибка. Ступайте, справьтесь вторично.
-- Тутъ нѣтъ ни малѣйшей ошибки,-- отвѣтила Ньюмэнъ.-- Онъ уѣхалъ, навѣрно уѣхалъ.