-- Мистеръ Никкльби,-- снова началъ оборванецъ, приступая къ дѣлу послѣ минутнаго молчанія, во время котораго онъ, казалось боролся съ желаніемъ отвѣтить дерзостью.-- Мистеръ Никкльби, согласны ли вы выслушать то, что я имѣю вамъ сообщить?
-- Волей-неволей я долженъ переждать этотъ ливень,-- отвѣтилъ Ральфъ, выглядывая изъ подъ дерева, не уменьшился ли дождь,-- и если вы будете говорить, я, конечно, не стану зажимать себѣ уши, хотя едва ли ваши слова окажутъ на. меня какое-либо дѣйствіе.
-- Было время, когда я пользовался вашимъ довѣріемъ...-- началъ было оборванецъ. Ральфъ взглянулъ на него, и на губахъ его показалась презрительная улыбка.
-- По крайней мѣрѣ, настолько, насколько вы могли оказать довѣріе кому бы то ни было.
-- Такъ-то лучше,-- замѣтилъ Ральфъ, скрестивъ руки.-- Это нѣсколько мѣняетъ дѣло.
-- Не придирайтесь къ словамъ, мистеръ Никкльби, прошу васъ, хотя бы изъ милосердія.
-- Какъ вы сказали?-- спросилъ Ральфъ.
-- Изъ милосердія,-- повторилъ оборванецъ.-- Я въ крайности, я голоденъ, сэръ. И если перемѣна, которую вы во мнѣ видите, которую вы не можете не видѣть, потому что я и самъ ее вижу, хотя она произошла постепенно, не внушаетъ вамъ состраданія, можетъ быть, вы сжалитесь, когда я вамъ скажу, что у меня нѣтъ хлѣба; не того "насущнаго хлѣба", о которомъ говорится въ молитвѣ Господней и подъ которымъ въ такихъ мѣстахъ, какъ наша столица, подразумѣвается царская роскошь для богачей и ровно столько самаго необходимаго для бѣдняковъ, чтобы не умереть съ голода; нѣтъ, я говорю о хлѣбѣ въ буквальномъ смыслѣ этого слова, о черствой коркѣ, которая спасла бы меня отъ смерти. Можетъ быть, если остальное не трогаетъ васъ, васъ тронетъ хоть это.
-- Если это обычная формула, къ которой вы прибѣгаете для того, чтобы попрошайничать,-- сказалъ Ральфъ,-- то вы прекрасно изучили вашу роль, надо вамъ отдать справедливость. Но, какъ человѣкъ, знающій свѣтъ, я бы вамъ посовѣтовалъ взять тономъ пониже, сэръ, тономъ пониже, иначе вы рискуете умереть съ голоду.
Пока Ральфъ говорилъ, онъ стоялъ, крѣпко стиснувъ руки, склонивъ голову на бокъ такъ низко, что подбородокъ почти касался груди, и съ мрачнымъ, суровымъ лицомъ смотрѣлъ на своего собесѣдника. Въ эту минуту вся его фигура олицетворяла собою непреклонность.