-- Никкльби,-- воскликнулъ г-нъ Манталини, заливаясь словами,-- вы были свидѣтелемъ дьявольской жестокости по отношенію къ самому вѣрному, самому преданному рабу, какой только когда-либо былъ у очаровательной изъ женщинъ! Но я ей прощаю да, чортъ возьми, я ей прощаю!
-- Слышите? Онъ мнѣ прощаетъ!-- подхватила съ гнѣвомъ г-жа Манталини, оборачиваясь съ порога на эти слова.
-- Да, прощаю, Никкльби,-- продолжалъ г-нъ Манталини съ апломбомъ.-- Я знаю, вы поднимаете меня на смѣхъ, спѣтъ подниметъ меня на смѣхъ, женщины поднимутъ меня на смѣхъ. Всякій станетъ смѣяться мнѣ въ лицо, потѣшаться надо мной, скалить зубы. Всѣ скажутъ: "Она была дьявольски счастлива и не умѣла сцѣпить этого. Бѣдняжка, онъ былъ демонски красивъ, но слишкомъ слабъ, слишкомъ добръ! Онъ слишкомъ горячо ее любилъ и не могъ вынести ея гнѣва. Какое дьявольское несчастіе! Трудно себѣ представить что-либо болѣе ужасное!" Вотъ, что будутъ говорить обо мнѣ, но я все-таки прощаю ей, Никкльби!
Закончивъ столь чувствительнымъ образомъ свою страстную тираду, г-нъ Манталини снова упалъ на полъ безъ всякихъ признаковъ жизни. Только когда женщины вышли изъ комнаты, онъ опять медленно принялъ сидячее положеніе и уставился на Ральфа съ ошеломленнымъ видомъ, все еще сжимая въ одной рукѣ склянку, а въ другой чайную ложку.
-- Я бы вамъ посовѣтовалъ бросить ваши кривлянья и взяться за умъ: теперь вамъ надо обдумать, какъ и чѣмъ вы будете жить,-- сказалъ Ральфъ и хладнокровно взялся за шляпу.
-- Чортъ возьми, Никкльби, неужто вы говорите серьезно?
-- Я не имѣю привычки шутить, сэръ,-- отвѣтилъ Ральфъ.-- Добрый вечеръ.
-- Но... но это невозможно, Никкльби!-- воскликнулъ г-нъ Манталини.
-- Можетъ быть, я и ошибаюсь. Будемъ надѣяться, что это такъ. Вамъ лучше знать. Добрый вечеръ.
И дѣлая видъ, что онъ не слышитъ несущейся ему вслѣдъ жалобной мольбы остаться и помочь другу совѣтомъ, Ральфъ вышелъ на улицу, оставивъ упавшаго духомъ г-на Манталини размышлять на свободѣ, какъ ему теперь быть.