-- Вы говорите о Виллѣ, сэръ?-- сказалъ литераторъ.-- Да, конечно, онъ это дѣлалъ такъ же, какъ и мы. Разумѣется, его нельзя назвать оригинальнымъ писателемъ. Онъ многое заимствовалъ, хотя то, что онъ бралъ, онъ передѣлывалъ очень недурно, надо отдать ему справедливость.
-- Я хотѣлъ только сказать, что для нѣкоторыхъ своихъ вещей Шекспиръ пользовался сюжетами старинныхъ общеизвѣстныхъ легендъ,-- продолжалъ Николай;-- но мнѣ кажется, что нѣкоторые изъ современныхъ писателей идутъ въ этомъ направленіи куда дальше Шекспира...
-- Вы правы, сэръ,-- перебилъ его литераторъ, небрежно откидываясь на спинку своего стула и вооружаясь зубочисткой.-- Человѣческій разумъ далеко ушелъ со временъ Шекспира; человѣкъ совершенствуется и будетъ совершенствоваться вѣчно.
-- Вы не такъ меня поняли, сэръ,-- возразилъ Николай.-- Говоря, что наши современники ушли дальше Шекспира, я хотѣлъ этимъ сказать, что тогда какъ Шекспиръ, заимствуя для двоихъ пьесъ сюжеты старинныхъ легендъ, превращалъ съ помощью своего волшебнаго генія самыя обыкновенныя вещи въ перлъ созданія, въ великія произведенія искусства, которымъ суждено просвѣщать и облагораживать міръ, можетъ быть, еще въ продолженіе многихъ вѣковъ,-- вы копошитесь во тьмѣ, въ какомъ-то заколдованномъ кругу, зачастую выбирая сюжеты, которые совсѣмъ даже не пригодны для сцены, и унижаете все, къ чему бы вы ни прикоснулись. Вы чуть не силой вырываете изъ рукъ автора еще свѣжіе листки его неоконченнаго романа, урѣзываете и уродуете его, подгоняя къ силамъ актеровъ и обстановкѣ театровъ, для которыхъ вы пишете, придѣлываете къ нему развязку собственнаго изобрѣтенія, коверкаете, комкаете, искажаете и мысль, и все произведеніе автора, стоившее ему столькихъ мучительныхъ дней и безсонныхъ ночей, выхватываете у него чуть что не изъ подъ пера едва лишь набросанные сцены и діалоги и кончаете ихъ по своему усмотрѣнію, и все это часто попреки желанію автора, иногда даже безъ его вѣдома. Наконецъ, чтобы достойнымъ образомъ увѣнчать ваши подвиги, выдаете чужое дѣтище за свое: вы печатаете чужое произведеніе въ искалѣченномъ видѣ, поставивъ въ заголовкѣ свое имя и не преминувъ при этомъ, ради рекламы, переименовать сотни другихъ вашихъ кунстштюковъ на литературномъ поприщѣ, въ томъ же родѣ. Я бы хотѣлъ, чтобы вы указали мнѣ, въ чемъ собственно заключается разница между этимъ литературнымъ воровствомъ и искусствомъ таскать чужіе платки изъ кармановъ. Я съ своей стороны вижу ее только въ томъ, что наше законодательство, заботясь о неприкосновенности нашихъ платковъ, предоставляетъ намъ право самимъ заботиться объ огражденіи нашей личности отъ нежелательныхъ для насъ посягательствъ на нее, за исключеніемъ развѣ тѣхъ случаевъ, когда злоумышленникъ вздумаетъ посягнуть на самую нашу жизнь съ оружіемъ въ рукахъ.
-- Но надо же, однако, людямъ чѣмъ-нибудь жить,-- замѣтилъ литераторъ, пожимая плечами.
-- Тотъ же доводъ можетъ быть по всей справедливости приведенъ и тѣми авторами, которыхъ вы обираете,-- отвѣтилъ Николай.-- Впрочемъ, коль скоро вы становитесь на эту почву, я могу вамъ только сказать, что, будь я писателемъ, а вы -- современнымъ моднымъ драматургомъ, я охотнѣе согласился бы платить по вашимъ полугодовымъ счетамъ въ таверну, какъ бы ни были они велики, чѣмъ занять мѣсто въ томъ храмѣ славы, который вы считаете вашимъ, хотя бы мнѣ предлагали въ немъ первое мѣсто и славу на цѣлыхъ шестьсотъ поколѣній.
Разговоръ угрожалъ принять весьма непріятный оборотъ, когда мистриссъ Кромльсъ, случайно вмѣшавшись въ него, предотвратила ссору, которая, казалось, уже готова была разгорѣться. Обратившись къ литератору, мистриссъ Кромльсъ любезно освѣдомилась, скоро ли онъ думаетъ окончить тѣ шесть драмъ, которыя онъ обязался написать по контракту и въ которыхъ долженъ былъ выступить передъ публикой несравненный въ своей области искусства африканскій шпагоглотатель. Литераторъ не менѣе любезно отвѣтилъ мистриссъ Кромльсъ, и между ними завязался оживленный разговоръ, который такъ заинтересовалъ литератора, что вскорѣ заставилъ его забыть непріятное впечатлѣніе недавняго ихъ спора съ Николаемъ.
Когда ужинъ кончился и на столѣ появились пуншъ, вина и ликеры, разговоры между гостями, группировавшимися до сихъ поръ небольшими отдѣльными кучками человѣка по два, по три, постепенно смолкли, и всѣ присутствующіе начали то и дѣло бросать выжидательные взгляды на мистера Снайтля Тишберри, а самые храбрые даже стучали по столу чѣмъ попало и выражали свое нетерпѣніе громкими фразами вродѣ: "Что же вы, Тимъ! Или заснули?" -- "Проснитесь же, господинъ предсѣдатель!" -- "Все готово, мы ждемъ только вашего тоста, сэръ!" и такъ далѣе.
На всѣ эти возгласы мистеръ Тишберри отвѣчалъ выразительными ударами въ грудь и тяжелыми вздохами, долженствовавшими служить доказательствомъ того печальнаго факта, что онъ все еще не оправился отъ своего нездоровья и чувствуетъ себя очень плохо (мистеръ Тишберри былъ хорошимъ практикомъ и понималъ, что человѣкъ не только на сценѣ, но и въ жизни никогда не долженъ упускать случая поломаться). Между тѣмъ мистеръ Кромльсъ, который прекрасно зналъ, что ожидаемый тостъ будетъ провозглашенъ въ его честь, небрежно откинулся на спинку своего стула, перекинулъ одну руку граціознымъ движеніемъ на спинку стула сосѣда, а другою по временамъ подносилъ къ губамъ свой стаканъ, отпивая изъ него пуншъ съ такимъ точно видомъ, съ какимъ онъ опоражнивалъ пустые картонные кубки на сценѣ.
Наконецъ мистеръ Снайтль Тишберри поднялся съ мѣста, величественно выпрямился во весь свой ростъ, причемъ одну руку засунулъ за вырѣзъ жилета, а другою оперся на табакерку сосѣда, и въ самыхъ краснорѣчивыхъ и лестныхъ выраженіяхъ предложилъ выпить за здоровье его друга, мистера Винцента Кромльса. Этотъ маленькій спичъ, который, однако же, вышелъ довольно длиннымъ, былъ встрѣченъ всеобщимъ энтузіазмомъ. Онъ сопровождался самыми патетическими жестами со стороны оратора и окончился дружескимъ рукопожатіемъ, которымъ мистеръ Тишберри обмѣнялся съ мистеромъ и мистриссъ Кромльсъ. Затѣмъ послѣдовалъ маленькій благодарственный спичъ со стороны мистера Винцента Кромльса. Вслѣдъ за мистеромъ Кромльсомъ всталъ африканскій шпагоглотатель и предложилъ выпить здоровье мистриссъ Винцентъ Кромльсъ въ такихъ трогательныхъ выраженіяхъ, что среди дамъ послышались вздохи и даже сдержанныя рыданія. Мистриссъ Кромльсъ была растрогана до глубины души, но, несмотря на все свое волненіе, эта мужественная женщина сама отвѣтила на этотъ тостъ коротенькимъ, но также весьма трогательнымъ и краснорѣчивымъ благодарственнымъ спичемъ. Затѣмъ мистеръ Снайтль Тишберри счелъ своимъ долгомъ предложить тостъ въ честь юныхъ отпрысковъ четы Кромльсъ. На этотъ тостъ мистеръ Кромльсъ, въ качествѣ отца и старшаго представителя знаменитой фамиліи, отвѣтилъ вторымъ спичемъ, въ которомъ распространился насчетъ прекрасныхъ качествъ и необыкновенной талантливости своихъ дѣтей, закончивъ этотъ дифирамбъ обращеннымъ ко всѣмъ присутствующимъ леди и джентльменамъ пожеланіемъ, чтобы и у нихъ были столь же многообѣщающія дѣти. Торжественные рѣчи и тосты смѣнились музыкальными упражненіями и прочими развлеченіями въ томъ же духѣ. Посреди вечера мистеръ Кромльсъ предложилъ еще одинъ тостъ въ честь свѣтила драматическаго искусства и украшенія сцены, мистера Снайтля Тишберри, а нѣсколько времени спустя произнесъ вторичный тостъ, на этотъ разъ въ честь другого свѣтила въ своемъ родѣ, а именно, въ честь африканскаго шпагоглотателя, своего дорогого друга, какъ мистеръ Кромльсъ взялъ на себя смѣлость его назвать съ милостиваго разрѣшенія самой африканской знаменитости, которая, разумѣется, ничего не имѣла противъ того, чтобы называться другомъ мистера Кромльса. Затѣмъ настала минута выпить за здоровье литератора, но оказалось, что онъ уже и самъ такъ хорошо угостился за собственное свое здоровье, что давно уже скалъ крѣпкимъ сномъ гдѣ-то на лѣстницѣ. Такимъ образомъ это намѣреніе было отложено до слѣдующаго раза, и кавалеры начали провозглашать тосты въ честь всѣхъ присутствующихъ дамъ. Наконецъ, послѣ безконечнаго засѣданія за столомъ, мистеръ Снайтль Тишберри поднялся со своего предсѣдательскаго мѣста, и общество разошлось по домамъ послѣ долгихъ сердечныхъ объятій и поцѣлуевъ.