-- Но это дѣло я считаю своимъ!-- воскликнулъ лордъ Фредерикъ.-- Слышите ли -- своимъ! Съ этой минуты оно такое же мое, какъ и ваше дѣло. Довольно я уже скомпрометированъ и безъ того.
-- Дѣлайте, что хотите и какъ хотите,--возразилъ сэръ Мельбери самымъ мягкимъ тономъ, какимъ только могъ.-- Но не мѣшайте и мнѣ, сэръ, вотъ и все. Никто никогда не смѣлъ путаться въ мои дѣла, и вамъ это лучше знать, чѣмъ кому бы то ни было. Я вижу, вы просто хотѣли дать мнѣ дружескій совѣтъ. Съ вашей стороны это очень мило, и я очень вамъ благодаренъ; но, къ сожалѣнію, вашъ совѣтъ мнѣ не нуженъ... А теперь не вернуться ли намъ къ экипажу? Не могу сказать, чтобы здѣсь было особенно занимательно, по крайней мѣрѣ, для меня. Если же мы съ вами станемъ продолжать этотъ разговоръ, мы еще чего добраго побранимся; а это будетъ плохимъ доказательствомъ благоразумія какъ съ вашей, такъ и съ коей стороны.
Съ этими словами сэръ Мельбери зѣвнулъ и, не ожидая дальнѣйшихъ возраженій, повернулся и пошелъ.
Такая метода обращенія съ молодымъ лордомъ доказывала только тактичность сэра Мельбери, а также близкое его знакомство съ характеромъ его юнаго воспитанника. Сэръ Мельбери понималъ, что если онъ не поддержитъ своего престижа въ глазахъ милорда и не сдѣлаетъ этого теперь же, сейчасъ, онъ долженъ будетъ навсегда проститься со своею властью надъ нимъ. Онъ понималъ также, что стоитъ только ему разсердиться, чтобы молодой лордъ въ свою очередь вышелъ изъ себя. Эта спокойная лаконическая манера, эта спокойная манера обрывать разговоръ, уже не разъ и раньше помогала сэру Мельбори упрочивать свое вліяніе надъ молодымъ лордомъ, когда этому вліянію грозила опасность пошатнуться, и теперь онъ, какъ всегда, былъ увѣренъ въ успѣхѣ.
Тѣмъ не менѣе спокойный, безпечный тонъ, который онъ въ данномъ случаѣ считалъ нужнымъ принять, стоилъ ему немалыхъ усилій, и сэръ Мельбери тутъ же поклялся въ душѣ не только съ избыткомъ вымостить свою вынужденную сдержанность на Николаѣ, но такъ или иначе заставить дорого за нее поплатиться и самого милорда. До тѣхъ поръ, пока лордъ Фредерикъ былъ покорнымъ орудіемъ въ его рукахъ, онъ не питалъ къ нему никакихъ чувствъ, кромѣ презрѣнія; но теперь, когда молодой человѣкъ осмѣлился, не только выразить мнѣніе, противное его собственному, но даже, какъ казалось сэру Мельбери, осмѣлился заговорить съ нимъ тономъ превосходства, онъ положительно начиналъ его ненавидѣть. Сознавая свою полную зависимость отъ молодого лорда, зависимость въ буквальномъ и самомъ унизительномъ значеніи этого слова, сэръ Мельбери не могъ не чувствовать своего позора и, какъ это часто случается съ людьми, разъ уже возненавидѣвъ свою жертву, онъ ненавидѣлъ ее все сильнѣе у сильнѣе, пропорціонально тѣмъ оскорбленіямъ и обидамъ, которыя самъ же ей наносилъ. Если мы вспомнимъ теперь, какъ сэръ Мельбери Гокъ обдиралъ, надувалъ, грабилъ и дурачилъ своего друга на всѣ лады, намъ не покажется страннымъ, что, разъ зародившись въ его душѣ, эта ненависть разгорѣлась въ цѣлый пожаръ.
Съ другой стороны, молодой лордъ, серьезно поразмысливъ, что съ нимъ не часто случалось, объ инцидентѣ съ Николаемъ и вызвавшихъ его обстоятельствахъ, пришелъ къ благородному и честному выводу. Грубость и нахальство, съ какими велъ себя сэръ Мельбери во всей этой исторіи, сдѣлали на него глубокое впечатлѣніе; къ тому же съ нѣкоторыхъ поръ у него явилось подозрѣніе, что у сэра Мельбери были свои собственные низкіе разсчеты, когда онъ подбивалъ его преслѣдовать миссъ Никкльби своею любовью. Лордъ Фредерикъ горѣлъ отъ стыда, вспоминая свое участіе въ этомъ дѣлѣ, и чувствовалъ себя глубоко оскорбленнымъ, сознавая, какую дурацкую роль ему пришлось разыграть. Во время ихъ добровольнаго изгнанія у него было достаточно времени на размышленіе при той уединенной жизни, какую они вели, и лордъ Фредерикъ думалъ обо всемъ случившемся такъ много, какъ только ему это позволяла его безпечная, лѣнивая натура. Нѣкоторыя мелкія обстоятельства еще укрѣпили его подозрѣнія, и въ настоящее время довольно было какого-нибудь пустяка, чтобы затаенный въ душѣ его гнѣвъ противъ сэра Мельбери вспылиулъ огнемъ и прорвался наружу. Этою послѣднею каплею, переполнившей чашу, былъ тотъ дерзкій, презрительный тонъ, которымъ съ нимъ говорилъ сэръ Мельбери во время ихъ объясненія, перваго и единственнаго со времени достопамятнаго приключенія съ Николаемъ.
На этотъ разъ, однако, все обошлось благополучно. Сэръ Мельбери и лордъ Фредерикъ, затаивъ про себя свои чувства, нагнали остальную компанію. Молодого лорда продолжала преслѣдовать мысль объ угрозѣ сэра Мельбери относительно Николая, и онъ усиленно обдумывалъ, какъ и чѣмъ помѣшать ему привести ее въ исполненіе, а помѣшать этому онъ твердо рѣшился. Но этимъ дѣло не кончилось. Сэръ Мельбери, вообразивъ, что онъ снова усмирилъ своего питомца, какъ это и всегда бывало раньше, былъ не въ состояніи скрыть свое торжество и началъ, по своему обыкновенію, вышучивать его и высмѣивать. Тутъ были и мистеръ Плекъ съ мистеромъ Пайкомъ, и полковникъ Чаусерь, и нѣкоторые другіе джентльмены того же пошиба, которымъ сэру Мельбери хотѣлось доказать, что его вліяніе на милорда ничуть не уменьшилось. Сначала лордъ Фредерикъ удовольствовался тѣмъ, что принялъ въ душѣ твердое рѣшеніе такъ или иначе прервать всякія сношенія съ своимъ бывшимъ другомъ. Но мало-по-малу фамильярныя шутки, надъ которыми не болѣе часа назадъ онъ, можетъ быть, самъ бы только посмѣялся, начали его раздражать. Впрочемъ, отъ этого ему было мало пользы, такъ какъ у него не хватало ни остроумія, ни находчивости, чтобы срѣзать сэра Мельбери, какъ онъ того стоилъ. Такимъ образомъ и на этотъ разъ открытаго разрыва не произошло. Пріятели всей компаніей вернулись въ Лондонъ, и по дорогѣ господа Плекъ и Пайкъ не разъ высказывали свое наблюденіе, что никогда еще сэръ Мельбери не былъ такъ забавенъ и остроуменъ, какъ нынче.
Они великолѣпно пообѣдали всѣ вмѣстѣ. Вино лилось рѣкой, какъ оно, впрочемъ, лилось весь этотъ день. Сэръ Мельбери пилъ, чтобы вознаградить себя за свою вынужденную сдержанность по отношенію къ милорду; лордъ. Фредерикъ -- чтобы залить свой гнѣвъ противъ друга; остальные пили потому, что вино было превосходное, а главное, не они за него платили. Было около полуночи, когда они встали изъ-за стола и, отуманенные винными парами, перешли въ игорный залъ.
Здѣсь они застали другую такую же пьяную компанію. Возбужденіе игрой, жара, духота, яркое освѣщеніе,-- все, вмѣстѣ взятое, наврядъ ли могло способствовать успокоенію чувствъ. Въ этомъ бѣшеномъ вихрѣ рѣзкихъ звуковъ и смѣшанныхъ впечатлѣніи люди превращались въ какихъ-то бѣсноватыхъ. Въ эту минуту дикаго опьянѣнія никто не думалъ ни о проигрышъ, ни о грозящемъ ему разореніи, ни о завтрашнемъ днѣ. Потребовали еще вина. Стаканъ осушался за стаканомъ; пили безъ конца, лишь бы залить палящую жажду, смочить запекшіяся уста. Безумцы лили въ себя вино, и вино производило на нихъ то же дѣйствіе, какое производитъ масло, вылитое на пылающій костеръ. Крики и шумъ разростались; оргія достигала своего апогея. Стаканы разбивались объ полъ, выскальзывая изъ дрожащихъ рукъ, которыя были уже не въ силахъ поднести ихъ къ губамъ; со всѣхъ сторонъ сыпались проклятія, едва выговариваемыя коснѣющимъ языкомъ; игроки громко спорили и бранились; кто-то вскочилъ на столъ и размахивалъ бутылкой надъ головой съ опасностью пробить головы окружающимъ; кто танцовалъ, кто пѣлъ, кто рвалъ на куски и разбрасывалъ кругомъ карты. Всѣ были въ какомъ-то дикомъ экстазѣ, никто ничего не помнилъ. Вдругъ въ одномъ углу залы поднялся шумъ, который привлекъ на себя вниманіе. Оказалось, что два джентльмена схватили другъ друга за горло и отчаянно дерутся.
Съ полдюжины безмолвствовавшихъ до сихъ поръ голосовъ стали звать на помощь, крича, что воюющихъ необходимо разнять. Нѣсколько человѣкъ, оказавшихся трезвыми и привыкшихъ къ такого рода сценамъ, бросились между двумя противниками и силою растащили ихъ въ разныя стороны.