-- Ага, фрачная пара табачнаго цвѣта,-- сказалъ Артуръ, разглядывая на свѣтъ лохмотья, которые дѣйствительно были когда-то табачнаго цвѣта.-- Посмотримъ, посмотримъ, идетъ ли мнѣ этотъ цвѣтъ... Надо подумать.
Очевидно, результатъ его размышленій оказался неудовлетворителенъ, такъ какъ и эта пара, какъ и остальныя, была тщательно сложена и пріобщена къ одной изъ двухъ кучъ, послѣ чего Грайдъ снова вскарабкался на стулъ, чтобы достать слѣдующій по порядку костюмъ, напѣвая вполголоса:
Она молода, добра и прекрасна
И за счастье мое нисколько не страшно
Нѣтъ, за счастье свое не страшусь!
-- И вѣчно-то въ этихъ пѣсняхъ толкуютъ одно: "молода" да "молодость",-- пробормоталъ Артуръ.-- Впрочемъ, это вѣдь такъ только, просто для риѳмы; къ тому же и пѣсни-то не Богъ вѣсть какая, глупая деревенская пѣсня, которой я научился, когда былъ еще мальчишкой. Хотя и то сказать, молодость -- вещь... вещь недурная; и потомъ тутъ вѣдь говорится о невѣстѣ. Да, о невѣстѣ, хе, хе, хе. Что жь, "молодая невѣста" -- это недурно, право, недурно... Вѣдь и моя невѣста молода, совсѣмъ еще дѣвочка.
Въ восторгѣ отъ своего открытія, онъ съ особеннымъ выраженіемъ повторилъ весь куплетъ, покачивая въ тактъ головой, и только когда допѣлъ до конца, снова принялся за свое прерванное занятіе.
-- Бутылочная пара... Гм... Ахъ, какая это была прелесть, когда я купилъ ее у закладчика! И еще, помню, въ карманѣ -- хе, хе, хе!-- въ карманѣ жилета оказался потертый старый шиллингъ. Закладчикъ-то, старый дуракъ, его прозѣвалъ! А я такъ сразу замѣтилъ, какъ только взялъ пощупать доброту матеріала. Проворонилъ цѣлый шиллингъ, этакій ротозѣй! Пресчастливая была для меня эта бутылочная пара. Въ первый же день, какъ я ее надѣлъ, стараго лорда Мальфорда нашли сгорѣвшимъ въ постели, и то всѣмъ его обязательствамъ было уплачено полностью. Нѣтъ, я положительно намѣренъ вѣнчаться въ бутылочной парѣ. Пегъ! Эй, Пегъ Слайдерскью! Слышишь, я вѣнчаюсь въ бутылочной парѣ!
На этотъ призывъ, послѣ того какъ онъ былъ повторенъ два или три раза, въ дверяхъ показалась крошечная, высохшая, необыкновенно безобразная, хромая и подслѣповатая старушенка; входя, она вытерла свое сморщенное, какъ печеное яблоко, лицо грязнымъ передникомъ и глухимъ, неестественно тихимъ голосомъ, какимъ обыкновенно говорятъ глухіе, сказала:
-- Вы звали меня, или это били часы? Я нынче что-то совсѣмъ плохо стала слышать; никогда не разберу, часы ли бьютъ, бы ли тутъ возитесь, или мыши скребутся.