-- Сэръ,-- отвѣчалъ величественно мистеръ Кенвигзъ,-- было время, когда я съ гордостью пожималъ руку человѣку, котораго въ настоящую минуту вижу передъ собой. Было время,-- продолжалъ мистеръ Кенвигзъ, воодушевляясь,-- когда посѣщеніе этого человѣка вызывало не только въ моей груди, но и въ сердцѣ всѣхъ членовъ моей семьи чувства столь же горячія, сколько искреннія и естественныя. Но теперь, признаюсь, я смотрю на этого человѣка съ волненіемъ, описать которое у меня не находится словъ, и спрашиваю себя, гдѣ его честь, гдѣ былая мощь, гдѣ, наконецъ, его человѣческое достоинство?
-- Сусанна Кенвигзъ,-- смиренно обратился мистеръ Лилливикъ къ своей племянницѣ,-- неужели и ты не скажешь мнѣ ни одного добраго слова?
-- Она ничего не можетъ сказать вамъ, сэръ!-- отвѣтилъ за жену мистеръ Кенвигзъ, ударивъ по столу кулакомъ.-- Кормленіе здоровенькаго младенца и причиненное ей вами огорченіе до того ее извели, что теперь четырехъ пинтъ пива въ день едва хватаетъ, чтобы поддержать ея силы.
-- Очень радъ слышать, что мальчикъ здоровенькій,-- замѣтилъ бѣдный мистеръ Лилливикъ прежнимъ смиреннымъ дономъ.-- Очень радъ, могу васъ увѣрить.
Эти слова затронули самую чувствительную струну въ сердцахъ супруговъ Кенвигзъ. Мистриссъ Кенвигзъ разрыдалась, а мистеръ Кенвигзъ растрогался.
-- Въ то время, когда мы ждали этого ребенка,-- началъ мистеръ Кенвигзъ взволнованнымъ голосомъ,-- постоянно говорилъ себѣ, что если это будетъ мальчикъ, какъ я надѣялся (потому что его дядя Лилливикъ неоднократно выражалъ желаніе, чтобы у него былъ племянникъ, а не племянница), я говорилъ себѣ: что скажеть его дядя Лилливикъ? И какъ онъ пожелаетъ, чтобы мы его назвали: Петромъ ли, Александромъ, Помпеемъ, Діогеномъ или какъ-нибудь иначе? И вотъ теперь, когда я гляжу на дорогого невиннаго малютку, который только и способенъ, что срывать своими крохотными рученками чепчикъ со своей головы, да задирать кверху ножонки, когда я смотрю на него и вижу, какъ онъ лежитъ у материнской груди и агукаетъ, засовывая кулачекъ себѣ въ ротъ, пока у него на глазкахъ не выступятъ слезы,-- когда я гляжу на этого бѣднаго невиннаго малютку и думаю, что его дядя Лилливикъ, который могъ бы его нѣжно любить, отвернулся отъ него, я чувствую, какъ въ моей груди закипаетъ злоба, описать которую нѣтъ словъ, и мнѣ начинаетъ казаться, что даже этотъ невинный ангелъ взываетъ ко мнѣ о мщеніи.
Трогательная картина, нарисованная мистеромъ Кенвигзомъ, окончательно доконала мистриссъ Кенвигзъ. Захлебываясь слезами, она пыталась было что-то сказать, но всякій разъ ее безсвязную рѣчь прерывалъ новый взрывъ рыданій.
-- Ахъ, дядюшка,-- вымолвила она наконецъ,-- какъ все это ужасно! Подумать только, что вы отказались отъ меня, отъ моихъ дорогихъ малютокъ и отъ Кенвигза, ихъ отца, вы, вы, который насъ всегда любилъ, кто всегда быль къ намъ такъ добръ! Да осмѣлься мнѣ кто-нибудь сказать, что это случится, я никогда бы ему не повѣрила, я отвѣтила бы презрѣніемъ на его слова! И это сдѣлали вы, въ честь котораго мы у подножія алтаря назвали нашего крошку Лилливикомъ! О, Боже мой, какъ все это ужасно!
-- Развѣ мы его любили не вполнѣ безкорыстно? Развѣ мы думали о его деньгахъ, о его наслѣдствѣ?-- воскликнулъ патетически мистеръ Кенвигзъ.
-- Всякому, кто осмѣлится даже намекнутъ на что-либо подобное, я въ глаза скажу, что это низкая клевета! воскликнула мистриссъ Кенвигзъ.