-- И я такъ же,-- присовокупилъ мистеръ Кенвигзъ,-- и я скажу это всѣмъ и всегда.
-- Я была оскорблена въ нѣжнѣйшихъ своихъ чувствахъ,-- продолжала мистриссъ Кенвигзъ,-- мое сердце разрывалось отъ горя, меня покинули чуть-ли не въ минуту моихъ родовъ; мой невинный малютка страдалъ и плакалъ дни и ночи; Морлина чуть окончательно не зачахла отъ обиды, и все это я простила и прощаю, потому что на васъ, дядюшка, я не могу сердиться. Но только никогда не просите, чтобы я приняла ее, слышите ли? Никогда! Я не хочу, не хочу, не хочу! Я не въ силахъ, не въ силахъ видѣться съ ней.
-- Сусанна, душа моя, ради Бога, подумай о ребенкѣ!-- воскликнулъ мистеръ Кенвигзъ.
-- Да, да я буду думать о ребенкѣ! О моемъ малюткѣ! О моемъ собственномъ невинномъ малюткѣ, котораго я буду любить, посмотри ни на что! О моемъ бѣдномъ, покинутомъ, отвергнутомъ ангелѣ!
Тутъ волненіе мистриссъ Кенвигзъ приняло такіе угрожающіе размѣры, что мистеръ Кенвигзъ былъ принужденъ немедленно дать ей внутрь пріемъ розмарина, смочить ей уксусомъ виски, разорвать шнуровку ея лифа и четыре тесемки у юбокъ и оторвать прочь нѣсколько пуговицъ.
Лишь только мистрисгъ Кенвигзъ немножко оправилась, Ньюмэнъ, бывшій молчаливымъ свидѣтелемъ всей этой сцены, такъ какъ мистеръ Лилливикъ сдѣлалъ ему умоляющій жестъ, чтобъ онъ не уходилъ, а мистеръ Кенвигзъ кивнулъ ему головой, что въ равной мѣрѣ можно было принялъ какъ за поклонъ, такъ и за просьбу остаться, Ньюмэнъ, какъ человѣкъ, имѣвшій на нее извѣстное вліяніе, принялся ее уговаривать и упрашивать успокоиться.
-- Я никогда не стану просить ни тебя и никого изъ твоей семьи,-- произнесъ мистеръ Лилливикъ дрожащимъ голосомъ, воспользовавшись этой диверсіей,-- принять у себя мою... нѣтъ надобности говорить кого именно; ты сама знаешь, о комъ я говорю. Кенвигзъ и ты, Сусанна, знайте, что вчера исполнилась ровно недѣля, какъ она убѣжала отъ меня съ капитаномъ запаса.
Мистеръ и мистриссъ Кенвигзъ онѣмѣли отъ изумленія.
-- Да, убѣжала, постыдно убѣжала съ капитаномъ запаса,-- повторилъ мистеръ Лилливикъ тверже.-- Съ негоднымъ, красноносымъ пьянчугой, котораго я пускалъ къ себѣ въ домъ единственно изъ состраданія. Въ этой комнатѣ,-- продолжалъ торжественно мистеръ Лилливикъ,-- я впервые увидалъ Генріетту Петоукеръ и въ этой же комнатѣ я навѣки отъ нея отрекаюсь.
Это признаніе разомъ измѣнило положеніе дѣлъ. Мистриссъ Кенвигзъ бросилась на шею своему дядюшкѣ, горько упрекай себя за свою давешнюю суровость и восклицая, что если она страдала, то сколько же долженъ былъ выстрадать бѣдный мистеръ Лилливикъ. Мистеръ Кенвигзъ горячо пожалъ ему руку и поклялся ему въ вѣчной дружбѣ. Миссъ Кенвигзъ ужасалась при одномъ воспоминаніи, какую гадину, змѣю, крокодила, она отогрѣла на своей груди, подразумѣвая подъ всѣми этими лестными эпитетами никого другого, какъ миссъ Генріетту Петоукеръ. Мистеръ Кенвигзъ добавилъ къ этому, что надо быть дѣйствительно въ конецъ испорченной женщиной, чтобы, имѣя такъ долго передъ глазами такой образецъ добродѣтели, какъ мистриссъ Кенвигзъ, остаться къ нему глухой и слѣпой. Мистриссъ Кенвигзъ напомнила мистеру Кенвигзу, что онъ давно не переваривалъ миссъ Петоукеръ и не разъ удивлялся ослѣплѣнію своей жены по отношенію къ такой негодяйкѣ. Мистеръ Кенвигзъ припомнилъ, что у него дѣйствительно были кое-какія подозрѣнія насчетъ этой дѣвицы, но положительно отрицалъ, чтобы онъ когда-либо удивлялся, почему мистриссъ Кенвигзъ не раздѣляетъ ихъ, ибо кто же не знаетъ, что мистриссъ Кенвигзъ -- сама невинность, доброта и правда, тогда какъ Генріетта всегда была лживою, фальшивою лицемѣркой. Тутъ мистеръ и мистриссъ Кенвигзъ въ одинъ голось заянили, что все, что ни случается, всегда случается къ лучшему, и со слезами стали умолять дядюшку не предаваться безплодному горю, а лучше искать утѣшенія въ обществѣ горячо любящихъ его родственниковъ, объятія и сердца которыхъ теперь для него навѣки открыты.