Съ этими словами старикашка игриво ущипнулъ миссъ Слайдерскью за подбородокъ и съ минуту былъ, повидимому, въ нерѣшимости, не отпраздновать ли ему послѣдній день своей свободной, холостой жизни поцѣлуемъ, который онъ, казалось, намѣревался напечатлѣть на увядшихъ устахъ миссъ Пегъ. Но, очевидно, одумавшись, онъ ограничился тѣмъ, что вторично ее ущипнулъ, на этотъ разъ за щеку, и, покончивъ съ соблазномъ такимъ сравнительно невиннымъ способомъ, направился въ свою спальню.
ГЛАВА LIV.
Исходъ заговора и его результаты.
Наврядъ ли на свѣтѣ найдется много людей, которые были бы способны заспаться или вообще долго нѣжиться въ постели въ день своей свадьбы. Слыхалъ я, правда, легенду объ одномъ разсѣянномъ чудакѣ, который, проснувшись въ день своей свадьбы съ прелестною молодой дѣвушкою и позабывъ, какой это день, напустился будто бы на слугу, зачѣмъ тотъ приготовилъ ему его парадное платье. Существуетъ также и другое сказаніе о молодомъ джентльменѣ, влюбившимся въ свою родную бабушку, что, конечно, легло случиться только благодаря неполнотѣ и неточности нашихъ церковныхъ законовъ, не предусмотрѣвшихъ кары противъ столь противоестественнаго поступка. Но такъ какъ оба эти случая въ одинаковой мѣрѣ оригинальны и необычайны, я не думаю, чтобы они составляли общее правило и могли послужить достойнымъ подражанія примѣромъ для послѣдующихъ поколѣній.
Артуръ Грайдъ облачился въ свой свадебный бутылочнаго цвѣта костюмъ, по крайней мѣрѣ, за часъ до того времени, когда мистриссъ Слайдерскью, стряхнувъ съ себя послѣдніе слѣды крѣпкаго сна, постучалась въ дверь его спальни. Онъ былъ давно уже внизу въ полномъ парадѣ и даже успѣлъ приложиться къ завѣтной бутылкѣ, прежде чѣмъ этотъ драгоцѣнный обломокъ древности осчастливилъ, наконецъ, своимъ присутствіемъ кухню.
-- Вишь ты,-- сказала Пегъ, приступая къ исполненію своихъ домашнихъ обязанностей и сгребая огромную кучу золы съ заржавленной рѣшетки камина.-- И впрямь вѣдь женится! Смотри, что надумалъ! Захотѣлось кого-нибудь почище старой Пегъ: она, вишь, не умѣетъ заботиться о немъ. А сколько разъ, бывало, твердилъ, когда я голодала, холодала и ворчала на него за свое нищенское жалованье, сколько разъ онъ твердилъ: "Помни, Пегъ, помни одно: я холостякъ, безъ друзей и родни!" Безсовѣстный лгунъ! Надумалъ навязать мнѣ дѣвчонку, у которой молоко на губахъ не обсохло! Ужь если ему, дураку, приспичило жениться, взялъ бы женщину своихъ лѣтъ, которая знала бы его привычки. Онъ говорить, что молодая жена мнѣ не по вкусу. Посмотримъ, посмотримъ, голубчикъ, придется ли она еще по вкусу тебѣ самому. Это мы еще поглядимъ."
Въ то время, какъ мистриссъ Слайдерскью, оскорбленная въ своемъ самолюбіи и надеждахъ, не стѣсняясь, выражала вслухъ свои чувства, Артуръ Грайдъ раздумывалъ, сидя въ гостиной, обо всемъ, что случилось вчера.
"Просто ума не приложу, какъ онъ могъ все это пронюхать,-- думалъ Артуръ.-- Ужъ не проговорился ли я самъ ненарокомъ? Можетъ быть, сказалъ что-нибудь Брэю, а кто-нибудь и подслушалъ? Это очень возможно. Недаромъ мистеръ Никкльби всегда на меня сердится за мою глупую привычку начинать говорить, прежде чѣмъ я успѣю запереть за собой дверь. Но, конечно, этого-то я ему не скажу, не то онъ станетъ меня пилить и испортитъ мнѣ весь день".
Вообще Ральфъ Никкльби пользовался въ своей средѣ репутаціей генія; на Артура же Грайда его суровый, мрачный характеръ и необыкновенная ловкость во всякаго рода дѣлахъ производили такое подавляющее впечатлѣніе, что онъ положительно трепеталъ передъ нимъ. Подлецъ въ душѣ и человѣкъ низкопоклонный отъ природы, Артуръ Грайдъ склонялся во прахъ передъ Ральфомъ Никкльби, и даже въ тѣхъ случаяхъ, когда интересы ихъ расходились, не только не смѣлъ ему возражать, но могъ лишь предъ нимъ пресмыкаться и говорилъ съ нимъ самымъ подобострастнымъ тономъ.
Къ нему-то и направился теперь мистеръ Грайдъ, чтобы повѣдать со всѣми подробностями, какъ наканунѣ вечеромъ въ его квартиру ворвался какой-то молодой повѣса, котораго онъ въ первый разъ видѣлъ, и какъ этотъ франтъ пытался угрозами отели нить его отъ предполагаемой женитьбы. Однимъ словомъ, мистеръ Грайдъ разсказалъ Ральфу все, кромѣ того, что рѣшился отъ него утаить.