-- Мнѣ кажется, мамочка, вы не совсѣмъ понимаете, въ чемъ тутъ дѣло,-- кротко замѣчала ей Кетъ.
-- Еще бы, гдѣ ужъ мнѣ понять! Во всякомъ случаѣ благодарю тебя, милочка, за комплиментъ,-- отвѣчала мистриссъ Никкльби раздражительно.-- Хоть я и сама была замужемъ и не разъ видала на своемъ вѣку, какъ выходятъ замужъ другія, но развѣ такая дура, способна что-нибудь сообразить!
-- Но я совсѣмъ не то хотѣла сказать,-- старалась успокоить ее Кетъ.-- Конечно, вы опытнѣе насъ, никто объ этомъ не споритъ; очень можетъ быть, что мы сами виноваты, не вполнѣ выяснивъ вамъ обстоятельства дѣла.
-- Очень можетъ быть,-- съ живостью отвѣчала на это почтенная леди,-- весьма вѣроятно. Но я-то въ этомъ нисколько не виновата. Впрочемъ, въ настоящемъ случаѣ обстоятельства, мнѣ кажется, говорятъ сами за себя, и я беру на себя смѣлость замѣтить, что все понимаю, понимаю прекрасно, хотя, можетъ быть, вы съ Николаемъ и не вполнѣ этому вѣрите. Рѣшительно не возьму въ толкъ, изъ-за чего столько шуму? Ну, что за бѣда, что эта миссъ Мадлена собралась замужъ за человѣка старше ея? Твой бѣдный папа тоже былъ старше меня на цѣлыхъ четыре съ половиною года. А Дженъ Дейбобсъ... Помнишь Дейбобсовъ, что жили въ такомъ хорошенькомъ бѣленькомъ коттеджѣ, увитомъ плющемъ и другими вьющимися растеніями?.. Еще у нихъ была такая хорошенькая терраса, вся заросшая жимолостью и всякими кустами... Лѣтомъ, бывало, еще -- помнишь?-- къ вамъ въ чашки вѣчно падали уховертки и такъ страшно шевелили лапками, когда падали на спинку... А сколько тамъ было лягушекъ! Стоило ночью хоть шагъ ступить въ темноту, какъ отовсюду сверкали лягушечьи глазки; положительно онѣ сидѣли тамъ подъ каждымъ кустомъ, за каждой травинкой... Да, что бишь я говорила?.. Ахъ, да, такъ вотъ, мужъ Дженни Дейбобсъ былъ тоже чуть не вдвое старше ея и, сколько ни уговаривали, она таки вышла за него, и ужъ какъ же она его любила! Я никогда не видѣла ничего подобнаго. Однако, никто не поднималъ переполоха по поводу брака Дженъ, а мужъ ея оказался прекраснымъ, вполнѣ достойнымъ человѣкомъ. Просто ума не приложу, къ чему вся эта суматоха по поводу миссъ Мадлены?
-- Но вѣдь ея женихъ совсѣмъ старикъ, мама, притомъ же она не любитъ его. Случай, который вы привели, не имѣетъ ничего общаго съ бракомъ Мадлены. Развѣ вы не видите разницы?
На это мистриссъ Никкльби неизмѣнно отвѣчала одно, что, конечно, она глупа, выжила изъ ума. и нисколько въ этомъ не сомнѣвается, разъ ужъ собственныя ея дѣти съ утра до ночи ей объ этомъ толкуютъ. Разумѣется, она все-таки старше и, слѣдовательно, опытнѣе ихъ, но если даже и находятся чудаки, которые полагаютъ, что ея мнѣніе можетъ имѣть какой-нибудь вѣсъ, сама она совершенно увѣрена, что она неправа, потому что она всегда неправа и не можетъ быть правой, и ужъ лучше ей разъ навсегда рѣшиться не подвергать себя необходимости лишній разъ выслушивать эту истину. И во всѣхъ такихъ случаяхъ, несмотря ни на какіе подходы со стороны Кетъ, клонившіеся къ примиренію, мистриссъ Никкльби битый часъ повторяла одно и то же: что она рѣшительно не понимаетъ, зачѣмъ еще спрашивать ея мнѣнія, когда ея мнѣнія и совѣты ни для кого не имѣютъ значенія и т. д. въ томъ-же родѣ.
Въ этомъ-то пріятномъ расположеніи духа, выражавшемся (въ тѣ часы, когда мистриссъ Никкльби рѣшалась выдержать характеръ и хранила молчаніе) многозначительными покачиваніями головы и горькими вздохами, переходившими въ отрывистый кашель, какъ только кто-нибудь ее спрашивалъ, что съ ней и о чемъ она такъ тяжко вздыхаетъ, почтенная дама пребывала вплоть до той самой минуты, когда Кетъ съ Николаемъ привезли безчувственную Мадлену къ себѣ. Но, выдержавъ такимъ образомъ характеръ и удовлетворивъ чувству собственнаго достоинства, мистриссъ Никкльби, въ сущности очень тронутая и заинтересованная романической исторіей хорошенькой молодой дѣвушки, оказала ей самый радушный пріемъ и проявила всю дѣятельность и распорядительность, на какія была только способна, причемъ, однако, не преминула поставить себѣ въ заслугу то участіе. которое ея сынъ принималъ во всей этой исторіи, заявивъ весьма выразительно, что дѣло могло обернуться и хуже, и намекая этими словами на то обстоятельство, что еслибъ на ея проницательность и совѣты, Богъ вѣсть, что бы еще изъ всего этого вышло.
Отложивъ въ сторону вопросъ о томъ, насколько участіе мистриссъ Никкльби дѣйствительно помогло въ этомъ случаѣ, нельзя не согласиться, что почтенная леди имѣла полное основаніе быть довольной. Братья Чирибль, вернувшись, осыпали Николая такими восторженными похвалами и такъ радовались счастливому обороту дѣла, избавившему ихъ любимицу отъ угрожавшей ей страшной опасности, что мистриссъ Никкльби (какъ и сама она не разъ говорила дочери) могла теперь считать положеніе всей ихъ семьи окончательно упроченнымъ. Мистриссъ Никкльби даже увѣряла, будто бы Чарльзъ Чириблъ, въ первую минуту радости, самъ ей это сказалъ, или "почти это самое". Не объясняя себѣ хорошенько, что собственно могло означать это весьма неопредѣленное слово "почти", мистриссъ Никкльби тѣмъ не менѣе придавала ему огромное значеніе и, когда ей случалось упоминать объ этомъ въ своемъ разговорѣ съ Чарльзомъ Чириблемъ, всегда принимала самый многозначительный и таинственный видъ. Мало того, она уже мечтала о будущемъ богатствѣ и бывала при этомъ такъ счастлива, какъ будто бы ея смутныя мечты были совершившимся фактомъ и она уже утопала въ довольствѣ и роскоши.
Неожиданный тяжелый ударъ, постигшій Мадлену, въ связи съ огорченіями и тревогами, которыя ей пришлось пережить за послѣднее время, окончательно подкосили ея силы. Какъ только она очнулась и вышла изъ того состоянія отупѣнія, въ которое, на ея же счастье, повергла ее неожиданная смерть отца, въ ней обнаружились признаки опасной, тяжелой болѣзни. Когда нервная система человѣка возбуждена, физическая его природа, какъ бы слаба она ни была, въ состояніи выдерживать тяжелую, утомительную борьбу со всякаго рода испытаніями, но какъ только причина, возбуждавшая нервы, устранена, овладѣвающая человѣкомъ слабость бываетъ прямо пропорціональна той силѣ, которая поддерживала его раньше. Такъ было и съ Мадленой. Болѣзнь ея такъ обострилась, что одно время опасались не только за ея разсудокъ, но и за жизнь.
Ктю могъ бы, находясь въ положеніи Мадлены, остаться равнодушнымъ къ тому теплому участію, къ тѣмъ неусыпнымъ заботамъ, которыми окружила ее Кетъ во время ея медленнаго выздоровленія послѣ продолжительной опасной болѣзни? Кого бы не растрогали до глубины души такая нѣжность, такое вниманіе? На кого этотъ кроткій голосокъ, эти ловкія, осторожныя руки, эти легкіе, неслышные шаги, всѣ тѣ мелкія, но необходимыя услуги, которыя мы такъ цѣнимъ, когда бываемъ больны, и о которыхъ всегда такъ легко забываемъ, когда выздоравливаемъ, на кого, повторяю, все это могло произвести большее впечатлѣніе, чѣмъ на чистую, юную душу дѣвушки, способную на самоотверженную любовь, съ дѣтства не знавшую ни нѣжной материнской ласки, ни участія, и потому-то именно еще сильнѣе жаждавшую этой неизвѣданной ею отрады! Нечего, слѣдовательно, удивляться, что Кетъ и Мадлена вскорѣ такъ сильно привязались другъ къ другу, какъ будто были близки съ самаго дѣтства. Ничего нѣтъ удивительнаго и въ томъ, что Мадлена, выздоравливая, съ каждымъ часомъ все больше и больше раздѣляла взгляды Кетъ и восхищеніе, съ которымъ та говорила о братѣ, когда онѣ вдвоемъ вспоминали все случившееся, казавшееся теперь имъ обѣимъ чѣмъ-то очень далекимъ и туманнымъ, какъ сонъ. Не менѣе естественно и понятно и то, что преклоненіе Кетъ передъ братомъ начало вскорѣ находить живой откликъ въ душѣ Мадлены, что, постоянно видя передъ собою Кетъ, въ которой какъ бы повторялись всѣ мельчайшія черточки Николая, Мадлена скоро перестала ихъ раздѣлять въ своихъ мысляхъ и мало-по-малу, помимо признательности, которою она была обязана Николаю, перенесла на него часть того нѣжнаго чувства, которое питала къ Кетъ.