-- Тогда-то я и узналъ все это изъ его собственныхъ устъ. Въ то время это уже ни для кого не было тайной: и братъ, и многіе другіе знали объ ихъ бракѣ, но мнѣ онъ разсказалъ объ этомъ потому, что нуждался въ моихъ услугахъ. Онъ хотѣлъ поймать бѣглецовъ. Говорили, будто онъ разсчитывалъ извлечь выгоду изъ позора жены, но я думаю, что больше всего онъ хотѣлъ отомстить, потому что трудно сказать, что въ этомъ человѣкѣ сильнѣе, алчность или мстительность. Ему не удалось ихъ поймать, а черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ того жена его умерла. Не знаю, думалъ ли онъ, что можетъ привязаться къ ребенку, или просто не хотѣлъ, чтобы тотъ попалъ въ руки жены, только вскорѣ послѣ ея побѣга онъ поручилъ мнѣ взять его отъ кормилицы и привезти къ нему. Такъ я и сдѣлалъ.
Тутъ Брукеръ понизилъ голосъ и, указывая на Ральфа, продолжалъ:
-- Онъ дурно, жестоко обращался со мной (какъ-то недавно я встрѣтилъ его на улицѣ и напомнилъ ему это), я ненавидѣлъ его. Я привезъ ребенка и помѣстилъ въ его домѣ, на чердакѣ. Вслѣдствіе плохого ухода, мальчикъ былъ очень болѣзненный, и мнѣ пришлось позвать доктора, который сказалъ, что ему необходима перемѣна воздуха, иначе онъ умретъ. Кажется, тогда-то мнѣ въ первый разъ и пришло въ голову то, что я потомъ сдѣлалъ. Мистеръ Никкльби пробылъ въ отсутствіи шесть недѣль; когда онъ вернулся, я сказалъ ему, что ребенокъ умеръ и похороненъ. Я заранѣе придумалъ разсказъ со всѣми подробностями, чтобы онъ не могъ ни въ чемъ меня заподозрить. Потому ли, что смерть ребенка шла въ разрѣзъ какимъ-нибудь его планамъ, или ужъ таково естественное влеченіе природы, даже у такихъ людей, какъ этотъ, только онъ былъ дѣйствительно огорченъ, и это обстоятельство еще болѣе укрѣпило мою рѣшимость открыть ему со временемъ мою тайну, потребовавъ за это съ него хорошенькій кушъ. Какъ и многіе другіе, я не разъ слыхалъ о іоркширскихъ школахъ, принимающихъ дѣтей на полное содержаніе, и я свезъ мальчика въ одну изъ такихъ школъ, которую содержалъ нѣкто Сквирсъ. Тамъ я его и оставилъ подъ именемъ Смайка. Шесть лѣтъ я выплачивалъ за него по двадцати фунтовъ ежегодно, никому не заикаясь о своей тайнѣ. Съ отцомъ ребенка мы разстались въ ссорѣ; я ушелъ отъ него изъ-за его жостокаго обращенія. Затѣмъ я былъ сосланъ и пробылъ въ ссылкѣ около восьми лѣтъ. Когда, наконецъ, я вернулся, я отправился прямо въ Іоркширъ и въ тотъ же день вечеромъ навелъ справки о пансіонерахъ той школы, куда былъ отданъ Смайкъ; оказалось, что онъ бѣжалъ съ молодымъ джентльменомъ, который носилъ ту же фамилію, что и его отецъ. Я сейчасъ же отправился въ Лондонъ, разыскалъ его отца и, намекнувъ, что я могу открыть ему важную тайну, попросилъ у него немного денегъ, но онъ меня обругалъ и прогналъ. Тогда я свелъ знакомство съ его клеркомъ; я далъ ему мало-по-малу понять, что мнѣ извѣстно кое-что, что можетъ принести ему немалую выгоду, и наконецъ, разсказалъ все то, что вы уже знаете. Я сказалъ ему, что этотъ юноша вовсе не сынъ человѣка, который предъявляетъ на него отцовскія права. Въ продолженіе всего этого времени я не видалъ Смайка. Отъ своего новаго знакомаго я узналъ, что онъ боленъ и гдѣ онъ находится, и тотчасъ отправился его разыскивать, въ надеждѣ, что онъ узнаетъ меня и что это послужитъ лишнимъ доказательствомъ правдивости моихъ словъ. Я явился передъ нимъ неожиданно, и онъ узналъ меня прежде, чѣмъ я успѣлъ открыть ротъ. Еще бы ему было не узнать меня, бѣдняжкѣ! Божусь, что я бы узналъ его тотчасъ, встрѣться онъ мнѣ хоть въ Индіи. Все то же жалкое личико, какое у него было у крошки. Нѣсколько дней я провелъ въ нерѣшимости, что мнѣ дѣлать, и наконецъ явился къ молодому джентльмену, который за нимъ ходилъ; но онъ мнѣ сказалъ, что бѣдный мальчикъ умеръ. Этотъ джентльменъ знаетъ, что Смайкъ меня тотчасъ узналъ, и говорилъ, что онъ не разъ вспоминалъ, какъ я отвозилъ его въ школу и какъ мы съ нимъ жили на чердакѣ (это былъ чердакъ его отцовскаго дома). Мой разсказъ конченъ. Теперь я прошу, чтобы меня поставили на очную ставку съ содержателемъ школы. Я готовъ отвѣчать на какой угодно допросъ, готовъ присягнуть, что каждое мое слово правда. Великій грѣхъ взялъ я на душу!
-- Несчастный, чѣмъ же вы теперь загладите свой грѣхъ?!-- воскликнули братья.
-- Ничѣмъ, джентльмены, ничѣмъ! Что же я могу теперь сдѣлать, на что мнѣ надѣяться? Я старъ годами и еще старѣе горькимъ опытомъ жизни. Я знаю, что моя исповѣдь не принесетъ мнѣ ничего, кромѣ новыхъ страданій и новой заслуженной кары, и все-таки утверждаю, что каждое мое слово -- правда, и буду стоять на своемъ, что бы меня ни ожидало за это. Видно мнѣ суждено быть орудіемъ возмездія человѣку, который, преслѣдуя свои низкія цѣли, довелъ свое родное дитя до могилы. Что жъ, мой грѣхъ -- я и въ отвѣтѣ. Я слишкомъ поздно раскаялся; для меня нѣтъ надежды ни въ этомъ мірѣ, ни въ будущемъ!
Не успѣлъ онъ договорить, какъ лампа, стоявшая на столѣ возлѣ Ральфа, грохнулась на полъ, и комната погрузилась во мракъ. Наступило минутное смятеніе, пока позвали слугу и потребовали свѣта; когда же въ комнату внесли зажженную лампу, Ральфа не оказалось.
Братья Чирибль и Тимъ Линкинвотеръ нѣсколько минутъ обсуждали вопросъ, вернется онъ или нѣтъ; когда же, наконецъ, всѣ трое убѣдились, что онъ ушелъ совсѣмъ, то естественно возникъ новый вопросъ, не послать ли за нимъ. Припомнивъ, какое у него было странное лицо во время разсказа Брукера, добряки рѣшили, что онъ могъ заболѣть и что они обязаны послать о немъ справиться подъ какимъ-нибудь предлогомъ. Воспользовавшись присутствіемъ Брукера, о дальнѣйшей участи котораго они не успѣли переговорить съ Ральфомъ, братья, прежде чѣмъ идти спать, отправили къ Ральфу посланнаго узнать, какъ онъ пожелаетъ распорядиться съ Брукеромъ.
ГЛАВА LXI,
въ которой Николай и его сестра дѣйствуютъ такъ, какъ будто бы они задались цѣлью упасть въ добромъ мнѣніи всего свѣта, въ особенности тѣхъ, кого принято называть здравомыслящими людьми.
На другой день послѣ исповѣди Брукера Николай вернулся домой. Радость свиданія его съ семьей была отчасти отравлена печальными воспоминаніями какъ съ той, такъ и съ другой стороны. Мать и сестра уже знали о случившемся изъ его писемъ, и, помимо того, что обѣ онѣ естественно раздѣляли его горе, онѣ и сами не могли не оплакивать смерти юноши, состраданіе къ одиночеству и несчастію котораго давно уже смѣнилось въ ихъ душѣ чувствомъ глубокой привязанности, благодаря душевной чистотѣ этого безобиднаго, кроткаго существа и горячей признательности его за всѣ ихъ заботы.