Выбравшись тайкомъ, какъ воръ, изъ дома братьевъ Чирибль, Ральфъ Никкльби очутился на улицѣ и, какъ слѣпой, ощупывающій дорогу, вытянувъ впередъ руки, вышелъ изъ Сити и побрелъ домой неувѣреннымъ шагомъ, безпрестанно оглядываясь, какъ человѣкъ, который боится погони или, вѣрнѣе, ждетъ, что вотъ-вотъ его остановятъ и потащатъ къ допросу.
Ночь была темная; холодный, рѣзкій вѣтеръ бѣшено гналъ передъ собою тучи, быстро смѣнявшія другъ друга. Одна изъ этихъ тучъ, нависшая черною зловѣщею массою надъ головою Ральфа Никкльби, казалось, преслѣдовала его. Всѣ другія тучи летѣли и кружились въ общемъ вихрѣ, одна только печально тянулась сзади Ральфа и ползла за нимъ, какъ мрачная тѣнь. Ральфъ нѣсколько разъ оглядывался на нее и даже останавливался, чтобы пропустить ее впередъ; но едва пускался онъ снова въ путь, какъ она опять была сзади и надвигалась медленно и торжественно, какъ похоронная процессія.
Ему надо было пройти мимо одного убогаго маленькаго кладбища, возвышавшагося только на нѣсколько футовъ надъ уровнемъ улицы, отъ которой оно отдѣлялось невысокой желѣзной рѣшеткой. Это было мрачное, нездоровое, печальное мѣсто, гдѣ каждая тощая травка, казалось, говорила, что она вскормлена прахомъ несчастныхъ людей, которые покоятся здѣсь, что она пустила корни въ могилы бѣдняковъ, погребенныхъ еще заживо въ сырыхъ подвалахъ и грязныхъ притонахъ, умирающихъ съ голода пьяницъ. Смѣло можно сказать, что эти несчастные, грудами наваленные другъ на друга, и отдѣленные отъ живыхъ лишь горстью земли да парою досокъ, лежатъ здѣсь въ такомъ же тѣсномъ сосѣдствѣ между собой, въ какомъ они прожили всю жизнь, передавая другъ другу нравственную и умственную заразу. Здѣсь мертвецы живутъ почти бокъ-о-бокъ съ живыми, въ нѣсколькихъ вершкахъ отъ толпы, которая топчетъ ихъ, проходя мимо. Здѣсь покоятся скромные люди, "наши любезные братья и сестры", какъ называлъ ихъ румяный священникъ, тропясь поскорѣе зарыть.
Проходя мимо этого кладбища, Ральфъ вспомнилъ вдругъ, какъ ему пришлось однажды участвовать, въ качествѣ присяжнаго, въ одномъ судебномъ дѣлѣ, гдѣ шла рѣчь о человѣкѣ, перерѣзавшемъ себѣ горло. Онъ вспомнилъ, что его похоронили именно на этомъ кладбищѣ. Онъ не могъ мнѣ объяснить, почему именно теперь, въ первый разъ за всю свою жизнь, ему вспомнился этотъ покойникъ, когда столько разъ онъ проходилъ тутъ, не помышляя о немъ, нимало не интересуясь этимъ самоубійцей. Тѣмъ не менѣе онъ остановился, ухватился обѣими руками за желѣзную рѣшетку ограды и сталъ съ жадностью вглядываться въ темноту, разыскивая глазами могилу самоубійцы.
Въ это время на противоположномъ концѣ улицы показалась толпа пьяныхъ, приближавшаяся съ пѣснями и криками. Тѣ, кто былъ потрезвѣе, уговаривали остальныхъ разойтись по домамъ, но это не дѣйствовало. Гуляки, что называется, разошлись во всю, и одинъ изъ нихъ, какой-то тщедушный хромоножка, началъ плясать съ такими уморительными ужимками, что вся ватага покатывалась со смѣху. Даже Ральфъ какъ будто заразился этимъ весельемъ и громко захохоталъ, чѣмъ обратилъ на себя вниманіе своего сосѣда: тотъ обернулся и заглянулъ ему въ лицо. Наконецъ, пьяная ватага прошла своею дорогою; Ральфъ остался одинъ и снова съ удвоеннымъ интересомъ началъ всматриваться въ мракъ, окутывающій кладбище. Вдругъ онъ припомнилъ, какъ на судѣ одинъ изъ свидѣтелей заявилъ, что видѣлъ самоубійцу за минуту до смерти и что тотъ былъ въ очень веселомъ настроеніи, когда они разставались. Онъ вспомнилъ также, что это обстоятельство крайне удивило тогда его и другихъ присяжныхъ.
Въ то время, когда Ральфъ стоялъ такимъ образомъ у ограды, продолжая пристально всматриваться въ ряды могилъ, среди которыхъ онъ, конечно, не могъ узнать той, которую искалъ, передъ его умственнымъ взоромъ вдругъ словно выплыло лицо покойнаго съ его остановившимся, тусклымъ взглядомъ, и въ памяти его отчетливо, до мелочей, воскресла вся обстановка самоубійства, поскольку она выяснилась тогда на судѣ. Всѣ эти странныя воспоминанія доставляли ему какое-то необъяснимое удовольствіе. И даже, когда онъ отошелъ отъ рѣшетки и направился опять къ своему дому, лицо самоубійцы продолжало преслѣдовать его совершенно такъ же, какъ однажды въ дѣтствѣ (онъ хорошо это помнилъ) его преслѣдовала страшная фигура, которую онъ гдѣ-то видѣлъ нарисованною на дверяхъ. Но по мѣрѣ того, какъ онъ подходилъ къ дому, лицо покойника и связанныя съ нимъ воспоминанія начали понемногу тускнѣть, и Ральфъ задумался о печальномъ одиночествѣ, которое ожидало его дома.
Чувство тоски охватывало его все сильнѣе и сильнѣе, такъ что, когда, наконецъ, онъ подошелъ къ своей квартирѣ, онъ долго не могъ рѣшиться повернуть ключъ и открыть дверь. Войдя въ прихожую, онъ невольно подумалъ, что, запирая за собой наружную дверь, онъ какъ бы ставитъ послѣднюю преграду между собой и людьми. Тѣмъ не менѣе онъ съ шумомъ захлопнулъ ее и заперъ на замокъ. Въ домѣ было темно, какъ въ могилѣ. Боже, какъ все здѣсь было печально, угрюмо и мрачно!
Дрожа всѣмъ тѣломъ, Ральфъ поднялся въ ту комнату, въ которой читатель уже видѣлъ его одинъ разъ въ большомъ волненіи. Онъ обѣщалъ себѣ не вспоминать о томъ, что случилось, пока не вернется домой. Теперь онъ былъ дома: пора было основательно обо всемъ поразмыслить.
Его сынъ, его единственный ребенокъ! Онъ ни на минуту въ этомъ не сомнѣвался; онъ зналъ, что это была правда, зналъ такъ же вѣрно, какъ будто самъ, своими глазами онъ видѣлъ, какъ все это происходило сначала и до конца. Единственный его сынъ умеръ! Умеръ на рукахъ Николая, окруженный его любовью, его заботами, считая его своимъ ангеломъ-хранителемъ. Вотъ что была для него всего обиднѣе, всего больнѣе!
Всѣ отвернулись отъ него, всѣ его покинули какъ разъ въ тотъ моментъ, когда ему болѣе чѣмъ когда-нибудь нужна поддержка. Даже деньги его уже не имѣютъ силы надъ ними! Все выплыветъ теперь наружу и станетъ достояніемъ цѣлаго свѣта... А потомъ эта дуэль и смерть молодого лорда, бѣгство за-границу его коварнаго друга, ускользнувшаго отъ преслѣдованія, потеря десяти тысячъ фунтовъ, разоблаченіе его заговора съ Грайдомъ чуть не въ моментъ полнаго успѣха... Наконецъ, крушеніе всѣхъ другихъ его плановъ, неувѣренность въ собственной безопасности и какъ послѣдняя капля, переполнившая чашу, смерть его несчастнаго сына, проклинающаго въ послѣднюю минуту отца и благословляющаго Николая! Все рушилось разомъ и, казалось, готовилось раздавить его самого подъ развалинами.