Онъ чувствовалъ и понималъ, что, если бы даже Брукеру не удалась его адская хитрость и онъ, Ральфъ, зналъ бы, что сынъ его живъ, и если бы даже этотъ сынъ выросъ на его глазахъ, онъ былъ бы, по всей вѣроятности, равнодушнымъ, суровымъ, жестокимъ отцомъ. Но въ то же время у него мелькала мысль, что, можетъ быть, тогда бы онъ и измѣнился, что, можетъ быть, присутствіе сына благодѣтельно подѣйствовало бы на него, смягчило бы его сердце, и оба они были бы счастливы. Ему даже начинало казаться, что именно эта предполагаемая смерть ребенка и бѣгство жены сдѣлали его тѣмъ суровымъ, черствымъ человѣкомъ, какимъ онъ быль теперь. Ему почти казалось, что было время, когда онъ былъ совершенно инымъ, и онъ старался убѣдить себя, что возненавидѣлъ Николая за его молодость и жизнерадостность, напоминавшія ему его счастливаго соперника, похитителя его жены, чести и надежды на счастье!

Но этотъ мимолетный приливъ нѣжности, тихаго сожалѣнія о минувшемъ быль каплей въ бушующемъ морѣ его гнѣва и злобы. Его ненависть къ Николаю, возникшая инстинктивно, почти съ перваго взгляда, укрѣплялась на почвѣ его собственныхъ неудачъ, поддерживалась отвагой смѣльчака, идущаго напроломъ противъ всѣхъ его плановъ, раздавалась успѣхами этого смѣльчака и, наконецъ, достигла своего апогея, доводя его почти до безумія. И вотъ теперь оказывается, что этотъ самый Николай, котораго онъ такъ ненавидѣлъ, былъ якоремъ спасенія для его несчастнаго сына, для его родного ребенка, былъ его покровителемъ, его вѣрнымъ, любящимъ другомъ. Онъ окружалъ его лаской и любовью, которыхъ бѣдный ребенокъ не зналъ съ самаго дѣтства! Онъ научилъ его ненавидѣть отца, презирать самое его имя. Теперь онъ счастливъ воспоминаніемъ объ этомъ, счастливъ своимъ торжествомъ, тогда какъ его сердце, сердце Ральфа Никкльби, переполнено желчью и злобой! Одна мысль о привязанности его сына къ этому человѣку приводила его въ изступленіе. Стоило только ему представить своего сына на смертномъ одрѣ, окруженнаго заботами Николая, стоило только вообразить, какъ умирающій благодаритъ своего друга угасающимъ голосомъ и испускаетъ духъ на его рукахъ; стоило ему вспомнить на-ряду съ этимъ, какъ онъ мечталъ возвратить несчастнаго мальчика Сквирсу, погубить его, доконать его, своего сына, потому что считалъ и его своимъ смертельнымъ врагомъ, какъ друга Николая, стоило ему вспомнить все это, и онъ готовъ былъ рвать на себѣ волосы отъ бѣшенства. Онъ скрежеталъ зубами, размахивалъ руками, глядѣлъ вокругъ блуждающимъ взглядомъ, сверкавшимъ даже въ темнотѣ.

-- Конечно!-- воскликнулъ онъ въ отчаяніи.-- Я разбитъ, уничтоженъ! Онъ правъ: настала ночь! Да неужто и впрямь нѣтъ средствъ вырвать у нихъ изъ рукъ побѣду? Презрѣть ихъ состраданіе, ихъ жестокую жалость? Неужели никто, даже дьяволъ мнѣ не поможетъ!

Въ эту минуту образъ самоубійцы, вызванный его воображеніемъ незадолго передъ тѣмъ, когда онъ стоялъ у кладбища, вдругъ вновь ярко выплылъ передъ его глазами. Онъ ясно видѣлъ передъ собою трупъ съ накрытою чѣмъ-то бѣлымъ головою. совершенно такой, какимъ онъ былъ тогда. Вотъ и ноги, вытянутыя, окоченѣвшія, словно изъ мрамора, онъ хорошо ихъ помнилъ... Родные покойнаго, дрожащіе, блѣдные, являются засвидѣтельствовать передъ судомъ всѣ обстоятельства дѣла. Онъ снова слышитъ скорбный плачъ женщинъ, видятъ угрюмыхъ, молчаливыхъ мужчинъ... Разсказъ не длиненъ -- тоска и мракъ, борьба, отчаяніе, и, наконецъ, побѣда: одно движеніе руки этого, теперь бреннаго праха, и вся житейская сутолока, эта юдоль скорбей и печали, осталась далеко позади...

Ральфъ молча постоялъ нѣсколько минутъ, затѣмъ вышелъ изъ комнаты и сталъ тихонько подниматься но скрипучей лѣстницѣ. Вотъ онъ на самомъ верху, на чердакѣ. Онъ вошелъ, захлопнулъ за собою дверь и остановился. Это былъ самый обыкновенный чердакъ, хотя тутъ стояла и старая, поломанная деревянная кровать, на которой когда-то спалъ его сынъ за неимѣніемъ лучшей. Ральфъ быстро отвернулся, чтобы не видѣть ея, и присѣлъ въ уголкѣ, какъ можно подальше.

Слабый свѣтъ уличныхъ фонарей, проникавшій сюда сквозь ничѣмъ не завѣшанное окно, позволялъ составить себѣ смутное представленіе о внутренности этого помѣщенія, хотя и трудно было различить очертаніе отдѣльныхъ предметовъ -- валяющагося по угламъ разнаго хлама, старыхъ, обвязанныхъ веревками чемодановъ и сломанной мебели. Досчатый потолокъ шелъ наискось отъ одной стѣны къ другой; съ одной стороны онъ былъ довольно высокъ, съ другой, сходился съ поломъ. Туда-то, въ вышину и устремилъ Ральфъ свой взглядъ; нѣсколько секундъ онъ смотрѣлъ въ одну точку, какъ будто не могъ оторваться, затѣмъ всталъ, пододвинулъ къ тому мѣсту старый сундукъ, на которомъ сидѣлъ передъ тѣмъ, сталъ на него и нащупалъ руками толстый желѣзный крюкъ, крѣпко вбитый въ балку.

Въ эту минуту раздался громкій стукъ у наружной двери. Послѣ минутной нерѣшимости Ральфъ отворилъ окно и спросилъ:

-- Кто тутъ?

-- Мнѣ надо видѣть мистера Никкльби,-- отвѣтилъ чей-то голосъ.

-- Зачѣмъ?