-- Въ то время я и самъ не зналъ, что еще гожусь на что-нибудь; я бы не посмѣлъ одѣться прилично, потому что это напомнило бы мнѣ давно прошедшія времена и сдѣлало бы меня окончательно несчастнымъ. Теперь я совсѣмъ другой человѣкъ. Теперь я, нѣтъ, не могу говорить, не смотрите на меня, милый мой мальчикъ. Вы не можете себѣ представить, что я теперь чувствую, да и никогда вамъ этого не узнать.
Николай взялъ его подъ руку; они вошли въ столовую и сѣли рядомъ за столъ.
Никогда, я думаю, съ самаго сотворенія міра не было такого обѣда. Быль тутъ, во-первыхъ, отставной банковскій клеркъ, закадычный другъ Тима, была и толстушка старая дѣва, сестра Тима. А сколько вниманія въ миссъ Ла-Криви со стороны сестры Тима! Какія забавныя шутки отпускалъ на счетъ Тима отставной банковскій клеркъ! Я уже не говорю о самомъ Тимѣ и о миссъ Ла-Криви, которые сами по себѣ составляли преуморительную парочку, способную развеселить даже мертваго. А посмотрѣли бы вы на мистриссъ Никкльби, какъ она была мила и вмѣстѣ съ тѣмъ величественна, на Кетъ и Мадлену, прелестныхъ, какъ никогда, съ ихъ безпрерывно вспыхивающимъ румянцемъ смущенія, на Николая и Фрэнка, влюбленныхъ и гордыхъ своими избранницами. Всѣ четверо сидѣли молча и тихо, замирая отъ счастья. Ньюмэнъ весь такъ и свѣтился, такъ и сіялъ восторгомъ. Братья Чирибль положительно утопали въ блаженствѣ, обмѣниваясь восхищенными взглядами, а старый дворецкій, стоя за стуломъ своего господина, по своему обыкновенію превратился въ каменное изваяніе, и только глаза его, когда онъ обводилъ взглядомъ столъ, блестѣли какою-то подозрительной влагой.
Когда сгладилась маленькая натянутость, которая всегда портить начало подобныхъ обѣдовъ, и всѣ почувствовали себя свободнѣе, разговоръ сталъ общимъ, что еще болѣе способствовало всеобщему удовольствію. Братья были въ ударѣ и считали своею непремѣнною обязанностью сказать каждой изъ присутствовавшихъ леди какой-нибудь комплиментъ; это подало поводъ старому клерку наговорить такую кучу остроумныхъ вещей, что за нимъ немедленно установилась репутація интереснѣйшаго остряка.
-- Голубушка Кетъ,-- сказала мистриссъ Никкльби, отводя дочь въ уголъ, какъ только встали изъ-за стола,-- скажи мнѣ правду: вѣдь это шутка то, что говорятъ про миссъ Ла-Криви и мистера Линкинвотера?
-- Да нѣтъ же, мамочка, нисколько! Они серьезно хотятъ пожениться.
-- Не можетъ быть! Я въ жизнь свою не видѣла ничего подобнаго!-- воскликнула мистриссъ Никкльби.
-- Что же тутъ удивительнаго, мамочка? Мистеръ Линкинвотеръ прекрасный человѣкъ и совсѣмъ не такой ужъ старикъ; для своихъ лѣтъ онъ очень хорошо сохранился,-- весьма резонно замѣтила Кетъ.
-- Да я про него и не говорю,-- сказала мистриссъ Никкльби.-- Конечно, никто не скажетъ про него ничего дурного, кромѣ развѣ того, что онъ человѣкъ въ высшей степени легкомысленный и настоящая тряпка. Но я говорю про нее. Или ты скажешь, что и она сохранилась для своихъ лѣтъ? Предложить руку женщинѣ, которой... да ужъ которая навѣрно вдвое старше меня! И она имѣла дерзость принять предложеніе! Нѣтъ, воля твоя, Кетъ, послѣ этого она мнѣ просто противна.
И мистриссъ Никкльби величественнымъ шагомъ отошла отъ дочери, покачивая головой съ самымъ многозначительнымъ видомъ. И во весь вечеръ, среди общаго веселья, въ которомъ и она принимала участіе, почтенная леди держала себя очень холодно по отношенію къ миссъ Ла-Криви, всячески стараясь дать понять маленькой портретисткѣ, насколько ея поведеніе кажется ей, мистриссъ Никкльби, предосудительнымъ во всѣхъ смыслахъ.