Она вздрогнула и отшатнулась отъ меня, словно я былъ змѣей или какимъ-нибудь другимъ ядовитымъ животнымъ.
-- Ты... некрещеный! воскликнула она: -- Стало быть, Гвенліана имѣетъ дѣло съ язычниками! Некрещеный и не знаетъ катехизиса! И моя родная племянница интересуется такимъ существомъ и взяла его себѣ въ ученики!
Она съ такимъ презрѣніемъ смотрѣла на меня и такъ долго продолжала восклицать "о! о! о!" что я, наконецъ, подумалъ: "вѣроятно я какое-нибудь чудовище". Потомъ она вдругъ рѣшилась разомъ обратить меня на путь истины и произнесла цѣлую проповѣдь. Но что это была за проповѣдь! Я сначала старался ее слушать, хотя рѣшительно не понималъ ни одного слова; но вскорѣ ея строгій, монотонный голосъ усыпилъ меня и я задремалъ. Она разбудила меня пощечиной и съ сердцемъ объяснила, что не желаетъ болѣе имѣть дѣла съ такимъ гадкимъ мальчикомъ. Съ тѣхъ поръ она никогда уже не пыталась меня учить чему бы то ни было.
Лакей сквайра, съ которымъ я былъ очень друженъ, разсказалъ мнѣ потомъ, что миссъ Елизабета просила племянницу бросить знакомство со мною, но молодая дѣвушка съ улыбкой сказала, что если я былъ такимъ гадкимъ мальчикомъ, какимъ старая дѣва меня считала, то тѣмъ болѣе надо постараться меня исправить.
Еще я узналъ отъ моего пріятеля лакея, что когда я сломалъ себѣ руку, то сквайръ былъ не доволенъ частыми посѣщеніями нашего дома его дочерью, и говорилъ, что ей вовсе не мѣсто среди грубыхъ, безнравственныхъ жителей Верхняго Киллея, которые, по слухамъ, часто грабили на Фервудской вересковой степи фермеровъ изъ Гауэра, возвращавшихся пьяными съ рынка въ Сванси. Хотя эти слухи не были подтверждены никакими фактами, но дѣйствительно Верхній Киллей пользовался очень дурной славой во всемъ околодкѣ. Однако, миссъ Гвенліана, сама ничего не боявшаяся, съумѣла урезонить отца и выпросила у него позволеніе нетолько посѣщать нашъ домъ, но и принимать меня въ Пепфорѣ.
Мало по малу, она сдѣлала изъ меня очень порядочнаго ученика, такъ какъ большинство валійцевъ отличаются способностью быстро воспринимать то, что хотятъ, а я хотѣлъ дѣлать все, что ей доставляло удовольствіе. Она научила меня нетолько читать и писать, но познакомила и съ основами религіи, при чемъ я узналъ, къ большому моему удивленію, что люди, ходившіе въ церковь, читали туже библію, какъ и прихожане диссентерской часовни. Впрочемъ, я не очень развился въ религіозномъ отношеніи, такъ какъ мнѣ было все равно, чему она меня ни учила, и я съ одинаковой готовностью принялъ бы на вѣру самыя нечестивыя теоріи, еслибы ей пришло въ голову ихъ проповѣдовать. Поэтому она могла бы сберечь много времени, не выбиваясь изъ силъ, чтобы объяснить мнѣ разницу между добромъ и зломъ, потому что ей было достаточно сказать: это добро, а это зло, и я не сталъ бы требовать никакихъ разъясненій. Я не знаю, вѣрила ли она въ разсказы о грабежѣ Гауэрскихъ фермеровъ, но очень настаивала на томъ, что воровство большой грѣхъ, вѣроятно, желая предостеречь меня отъ воровства. Повторяю: все это было напрасно; ей стоило только сказать, что воровство ей не нравилось, и я никогда не позволилъ бы себѣ сдѣлать то, что могло ее огорчить.
Время шло; я съ удовольствіемъ учился у нея и былъ бы счастливъ, еслибы эти уроки продолжались вѣчно. Но имъ наступилъ конецъ черезъ два года, такъ какъ миссъ Гвенліана уѣхала съ отцомъ за-границу на нѣсколько лѣтъ, по причинѣ своего разстроеннаго здоровья.
V.
Всякое описаніе Верхняго Киллея было бы не полно безъ характеристики Филиппа Дженкинса, хозяина единственной въ селеніи таверны "Бѣлый Лебедь". Это былъ здоровенный, сильный дѣтина, никогда не смотрѣвшій ни на кого прямо, но обыкновенно державшій глаза опущенными внизъ. Онъ жилъ одинъ съ женою и дочерью Джени въ этой тавернѣ; у нихъ не было прислуги и они сами исполняли всю работу; но бѣдная Джени не была хорошей помощницей, такъ какъ была почти идіотка, вслѣдствіе того, что упала въ дѣтствѣ и страдала вѣчнымъ ревматизмомъ. Всѣ сожалѣли это несчастное, больное существо, за исключеніемъ отца, который постоянно сердился на ея безпомощность и въ пьяномъ видѣ жестоко обходился съ нею.
Онъ пилъ не часто, но когда начиналъ пить, то запоемъ, и въ продолженіи недѣли или двухъ до того накачивался пивомъ, что доходилъ до бѣшенства. Я помню, что, однажды, доведя, себя до такого состоянія, онъ взялъ свѣчу, пошелъ на верхъ въ комнату, гдѣ спала его жена, и поджегъ надѣтый на ней ночной чепчикъ. Она выскочила изъ постели, сорвала съ себя горящій чепчикъ и выбѣжала на улицу, обезумѣвъ отъ испуга. Дженкинсъ слѣдовалъ за нею, держа въ рукахъ свѣчу. Онъ сдѣлалъ это только для забавы, потому что никогда серьёзно съ нею не ссорился. Другой разъ онъ такъ же съ пьяна выгналъ ночью жену и дочь на снѣгъ, и имъ пришлось бы спать на морозѣ, еслибъ сосѣди ихъ не пріютили. Въ третій разъ, мы уже всѣ спали, какъ вдругъ послышался громкій стукъ въ дверь, и бѣдная Джени, босая, въ одной рубашкѣ и вся въ крови, просила укрыть ее отъ отца, который вытащилъ ее изъ постели и сталъ наносить ей такіе безчеловѣчные побои, что навѣрное убилъ бы, еслибъ мать не выпустила ея въ заднюю дверь.