Вот в чем состоял великий переворот, совершившийся в душе Пьера, и вот та высшая точка, с которой автор романа созерцает человеческую жизнь. Это созерцание его называют нередко фатализмом, поклонением слепым силам природы, полным санкционированием действительности... Не вступая здесь в спор о словах, можно согласиться, пожалуй, что миросозерцание графа Толстого проникнуто фатализмом и поклонением природе -- в том смысле, что, образовав душу человека, она предопределила для него все возможности счастья и что другого счастья, кроме дарованного ему природой, человек не может достигнуть, несмотря на свой свободный ум и деятельную волю. Но если человек не может выдумать себе нового счастья, то освободившись через сознание от власти природы, он имеет полную возможность погубить данное ему счастье. Как есть один только момент равновесия, так возможно одно только положение человека в природе, при котором существование его становится гармоническим, при котором он может быть счастлив. Каждому человеку положение это указывает внутренний голос живущей в нем природы, голос совести, выражающийся в тех состояниях тревоги и спокойствия, которыми сопровождается каждое сознательное его действие; но подчиниться этому голосу с тех пор, как освободившийся дух человека создал целый мир произвольных целей и норм действия, -- подчиниться сознательно и добровольно этой разрушенной власти природы сделалось необыкновенно трудно, и человек начал свое историческое блуждение вокруг закрывшейся для него правды жизни и недоступного ему счастья. Все это глубоко понял автор "Войны и Мира"; эта идея составляет органическую часть его миросозерцания, и потому никак нельзя сказать, чтобы он безразлично санкционировал все содержание действительности. Мы уже видели, в каком различном освещении представляет он различные возможности жизни, и как неодинаково заставляет нас относиться к изображаемым им лицам. Все эти лица с точки зрения указанной идеи могут быть распределены по трем группам. К первой относятся люди, давно оторвавшиеся от природы и до того ушедшие в свои искусственные цели, что им некогда прислушаться к голосу своей совести, что они не хотят его слышать и всячески стараются заглушить его шумом и внешним движением жизни. Сами они не всегда, правда, страдают, зато жизнь их сплошная ложь и пустота. Сюда принадлежит прежде всего Наполеон в котором противоестественное и противочеловеческое стремление достигло высочайшего своего напряжения и в котором наш автор видит глубокое помрачение ума и совести, -- его свита, его генералитет; сюда же входит и высшее петербургское общество, салоны m-me Шерер и Элен с их аббатами, посланниками, эмигрантами, князем Василием, Анатолем, Друбецким и т.п. Вторую группу образуют лица того же склада жизни, того же положения, что и первые, с тою однако существенною разницею, что они глубоко недовольны своим положением, что они слышат протестующий голос своей души и мучительно ищут выхода к правде. Это -- Пьер и Андрей Болконский, это как бы звено между первой и третьей группой, как бы формирующийся поток, которым первая может перелиться в последнюю, вполне покорную власти природы и состоящую из тех солдат, которые сражались за свою родину под Бородиным, -- из Платона Каратаева и других лиц огромной крестьянской массы. К этому же разряду лиц стал принадлежать и Пьер после того, как открылся ему новый смысл жизни. Пьер действительно нашел свое счастье, женившись на Наташе и основав себе семью. Его семейная жизнь не отличалась каким либо особым изяществом, поэтичностью отношений между мужем и женой; это была обыкновенная семья со всеми ее естественными принадлежностями -- с деторождением, кормлением детей и хлопотливым уходом за ними, с опустившеюся и погруженную в тысячу мелких и прозаических забот женою-матерью, с привычною и необходимою любовью друг к другу. Такая семья может дать счастье человеку, говорит автор, так как видит в ней одно из проявлений той правды жизни, которая составляет сущность его идеала.
До сих пор мы говорили только о мире и о жизни обычной. Но автор эпопеи показал нам и события другого порядка, других размеров, события исторического значения. Какою же внутреннею связью соединены эти изображения различных порядков жизни, зачем понадобилось автору для раскрытия своего миросозерцания коснуться исключительных событий истории? Ответом может служить только указанная идея о том, что великое, вечное жизни, способное удовлетворить человека, существует не в дали где-нибудь, не в тайнах грандиозных событий, но везде и во всем. Чтобы убедиться в этом, нужно было взять из человеческой жизни что-либо несомненно великое, несомненно героическое и показать, что и там действует тот же обыкновенный человек, что и оно состоит из моментов столь же простых и свойственных человеку, как и обычные его положения, что и оно покорно общим и неизменным законам человеческой жизни и счастья. Автор так и сделал. Едва ли во всей нашей истории есть факт крупнее отечественной войны 1812 г. В своей эпопее граф Толстой и дает нам художественное воспроизведение этого факта, представляет его в сценах и лицах, и лица эти не перестают быть у него теми же обыкновенными людьми, каких показывал он нам во время мира. Те же простые солдаты, те же офицеры и генералы, тот же Ростов, Денисов, Болконский, Тимохин. Но все эти обыкновенные люди, в то же время, несомненные герои, так как дело, совершенное ими, -- действительно великое дело.
Истинное добро и высшие блага жизни -- не в исключительных, блестящих и грандиозных ее проявлениях, но -- в скромном и простом счастьи, основанном на удовлетворении естественных, общечеловеческих потребностей. Истинный героизм не нуждается в красоте формы и внешнем величии, -- он возможен и в обыкновенном человеке, как бы он ни был мал и прост, как бы он ни был даже комичен... Вот к какому выводу привело графа Толстого его бесстрашно-правдивое созерцание жизни. Он не побоялся сочетать героическое с комическим и их эстетический антагонизм стремился примирить в том мужественном и глубоком чувстве, которое умеет ценить добро и нравственную красоту ради их собственного достоинства и не смотря на неизбежную примесь к ним черт обычной человеческой мелочности и ограниченности.
Событиям войны посвящено еще в романе довольно много страниц историко-философского содержания. Но мы не будем на них останавливаться, потому, во-первых, что между художественным содержанием романа и философскими взглядами автора нет органической связи, и во-вторых потому, что настоящий очерк наш отнюдь не претендует на полноту критической оценки романа. Полная критика "Войны и Мира" есть крупная задача и потребовала бы весьма обширной работы. В настоящем же очерке мы имели в виду показать только основные черты того созерцания жизни, которое выразилось в "Войне и Мире".
VIII.
"Анна Каренина"
Как и все, что вышло из под пера графа Л.Н. Толстого, роман "Анна Каренина" отличается полною самостоятельностью творческих мотивов и очевидным преобладанием интереса к вечному и общечеловеческому над временным и случайным. Несмотря на то, что роман этот писался во время всеобщего почти увлечения социальными вопросами и совершавшимися тогда политическими событиями, он слегка лишь касается этих -- уже минувших -- злоб дня и развивает иную тему, чуждую этим злобам и отвечающую только "любимым думам" самого автора. В глазах критики того времени, это было неизвинимым недостатком. Словно пораженная слепотой, критика эта ничего не способна была увидеть в романе, кроме "великосветских амуров" и "самодурства барской праздности"... Но не прошло еще и десяти лет, а эти мнения критики давно уже забыты и покоятся где-то в пыли журнальных архивов, тогда как "любимые думы" автора, получившие в романе свое художественное выражение, приобретают все больший и больший интерес, все больше и больше вырастают в своем значении. Они проникли уже в мысли и сердце читателя и вызвали в нем то состояние эстетического восторга, которым человек не разучился еще отвечать на явления истины и красоты. Таким восторгом переполнена, например, критическая статья покойного М.С. Громеки, написанная с серьезным отношением к предмету и с редкою в наше время широтою взгляда.
"Анна Каренина" -- уже не то безбрежное море жизни, которое открывается нам в "Войне и Мире"; это уже не народная эпопея, но более привычное нам литературное произведение с ограниченного сферою изображения, с определенным кругом лиц, с определенным и сконцентрированным действием. Впрочем, все это можно сказать только по сравнению с "Войною и Миром"; при сопоставлении же с другими романами "Анна Каренина" является произведением выдающимся по богатству и разнообразию содержания, по множеству выведенных лиц, по обилию эпизодических сцен и картин. Даже действие в "Анне Карениной" тяготеет не к одному центру, но развивается двумя параллельными и почти самостоятельными фабулами. Несмотря на это, роман не производит двойственного впечатления, не кажется искусственным соединением двух различных и ненужных друг другу инцидентов человеческой жизни. Вы чувствуете в нем какое-то глубокое внутреннее единство, вполне удовлетворяющее вас, и самую раздвоенность фабулы замечаете только из внешнего анализа романа, только путем логических умозаключений. Почему это? Что придает роману это непосредственно сознаваемое в нем единство?
Выше мы имели уже случай заметить, что во всех произведениях своих гр. Толстой старался постигнуть законы человеческой жизни, что им неотступно руководил интерес раскрыть судьбу человека, уловить действительные возможности и необходимости его земного жребия. В рассматриваемом романе автор остался верен тому же интересу, но здесь он глубже чем когда-либо заглянул в тайны человеческой судьбы и ярче чем где-либо представил зависимость человеческого счастья от вечных и непреодолимых законов природы. Своим романом он словно открыл перед нами окно, через которое мы увидали таинственный мир сил, управляющих жизнью, увидали нечто неизменное и бесконечное, проявляющееся в конкретных и как бы случайных событиях, увидали природу-судьбу, природу-Немезиду с ее грозным законом: "Мне отмщение, и Аз воздам!". Читая роман, мы чувствуем присутствие этих вечных и роковых сил жизни, чувствуем, как, подчиняясь им, складывается его действие, -- и вот эта-то властная, всемогущая рука судьбы, ведущая человека, этот скрытый, но несомненный деятель романа и придает ему то внутреннее единство, которое заставляет нас видеть во всех персонажах его -- брошенного на землю и покорного ее власти человека, а во всех положениях и коллизиях -- предопределеннные возможности и необходимости человеческой жизни. Но то великое и вечное, что показывает нам граф Толстой, не есть слепая судьба, или рок древних; таинственные Парки прядут у современного художника не жизненные нити каждой конкретной личности, но нити общих, абстрактных законов, опутывающих жизнь человеческую и неизменно применяющихся относительно всякого человека. Древние представляли судьбу человека, как необходимый для него ряд непостижимых случайностей; в изображении нашего художника, судьба -- случайно наступивший ряд необходимостей. Эдип убил отца и женился на матери, потому что ему именно это было предопределено, потому что от судьбы своей не уйдешь; Анна Каренина могла не погибнуть, могла бы прожить если не счастливо, то спокойно; но отдавшись своей страсти и пожертвовав для нее всем, она должна была погибнуть.
Анна Аркадьевна Облонская молоденькой девушкой выдана была замуж за Алексея Александровича Каренина. Живое, личное чувство не играло никакой роли в этом супружестве. Тетка выдала Анну за Каренина, находя почему-то эту партию выгодною. Восемь лет прожила Анна с своим мужем, прожила мирно, спокойно, однообразно, деля свое время между светскими удовольствиями и заботами о сыне. Полная сил, молодая, красивая, жаждущая еще неизведанного ею счастья, Анна не могла быть удовлетворена тою жизнью, которую давал ей муж -- этот умный и безукоризненно честный, но сухой педант, убивший в себе всякое чувство и автоматически-правильно движущийся в жизни под действием исключительно умственного механизма идей, сознанных обязанностей и задач. Не разразись драма, Анна могла бы завянуть и засохнуть в этой жизни. И это была бы жертва, и это было бы возмездие судьбы -- обидная жертва молодого счастья в угоду каким-то посторонним, фальшивым расчетам, возмездие за произвольное нарушение естественных прав и стремлений человеческой природы... Но случай сулил иное. Дорогою из Петербурга в Москву Анна встретилась с молодым, красивым офицером, графом Вронским. Вот как описывает автор эту первую встречу. "Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице, как будто она признавала его, и тотчас же перенеслись на проходящую толпу, как бы ища кого-то. В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкою, изгибавшею ее румяные губы. Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке". Электрическая искра страсти уже передалась этим взглядом из души Карениной в душу Вронского, и несознанные еще узы взаимного чувства уже связали их. Они уже ищут друг друга, уже необходимы один для другого. Еще две-три встречи -- и господство страсти над ними уже обеспечено. Приехав в Петербург к мужу, Анна чувствует, что прежняя жизнь не может ее удовлетворить, чувствует пустоту и скуку. Светская жизнь позволяет ей продолжать начавшиеся отношения с Вронским, и страсть их гигантскими шагами идет к развязке. Но не радость принесло это чувство Анне. Оно сталкивалось со всем строем ее прежней жизни и коллизия эта была непримирима: что-нибудь должно было погибнуть. Положение между мужем и любовником, с необходимым обманом, с презрением к себе, глубоко возмущало искреннюю и чистую натуру Анны. Случай ускорил объяснение. На скачках в Царском Селе Вронский упал с лошади. Анна с мужем сидела в беседке. Страх за любимого человека выдал ее, и, возвращаясь домой в карете, она во всем призналась мужу. Со стороны его не последовало ни сцены ревности, ни вспышки оскорбленного чувства; он позаботился только о приличиях, о мнении света, и желал, чтобы все оставалось по-прежнему. Мучительное состояние продолжалось. Мучились все трое, и каждый по своему надеялся, что скоро все изменится. Но любовь к сыну и какой-то непреодолимый страх стать открыто в положение любовницы мешали Анне согласиться на окончательный разрыв с мужем, чего так сильно хотел Вронский. Побуждаемый желанием восстановить во мнении общества честь своего имени и вместе с тем отмстить своей жене за весь позор и за причиненные ему страдания, Алексей Александрович также искал исхода из своего положения и нашел его в разводе, решив отнять сына у матери. Но тут произошло событие, перемешавшее на время все отношения. Анна родила и после родов сильно заболела. Вронский (отец новорожденного) сидел у ее постели. Приехал Алексей Александрович. И вот между этими тремя людьми, связанными сложными отношениями любви, ненависти и презрения, произошла поразительная сцена взаимного прощения и примирения. Алексей Александрович простил искренно. Этот сухой, жесткий человек простил жену и жалел ее за ее страдания и раскаяние, простил Вронскому, чувствовал себя совершенно спокойным "и не видел в своем положении ничего необыкновенного, ничего такого, что бы нужно было изменять". Он решил не разлучаться с женою. Но прошло два месяца, и вместе с возвращением сил вернулась к Анне и прежняя страсть к Вронскому, и прежнее отвращение к мужу. Что-то роковое вошло в эту жизнь и, против воли участвующих в ней лиц, влекло их к неизбежной, фатальной развязке. Развязка должна было наступить, но развязать положение так, чтобы все были спокойны и счастливы, чтобы не было страдающих, не было жертвы, сделалось уже невозможным. Нравственный закон жизни уже был нарушен и наступали трагические последствия этого нарушения. Алексей Александрович соглашался, правда, на развод, соглашался даже отдать сына и принять на себя вину в бракоразводном процессе, но воспользоваться этим великодушием мужа, обрушить всю тяжесть и весь позор положения на голову ни в чем невиновного человека -- это было невозможно для той гордости и деликатности, которыми была наделена Анна. Развод без сына также не мог удовлетворить ее. Жить в разлуке было невыносимо для Вронского и для Анны. Выбрали компромисс: с Алексей Александрович остался один с сыном на своей квартире, а Анна с Вронским уехала заграницу, не получив развода и решительно отказавшись от него". Приехав в Италию, Анна чувствовала себя первое время "непростительно счастливою и полною радости жизни". Она упивалась своею свободою и своею страстью. Но долго жить одною страстью человек не может. Анна же с Вронским со всем порвали и целиком ушли в свое чувство, Скоро им показалось скучно и пусто в итальянском городе и они решили ехать в Россию. В Петербурге им открылась новая сторона их положения: свет был закрыт для них. Свет готов был принять Вронскаго, но не допускал возможности впустить в свой круг Анну. Для Вронского это было и оскорблением, и серьезным лишением. Что-то уже поднималось между ним и Анной. Отвергнутая обществом, разлученная с любимым сыном, Анна чувствовала, что единственная опора ее, единственная возможность для нее жизни -- в любви Вронского, и в то же время ужасная мысль о возможности потери этой любви уже проносилась перед нею...