Наконец, они уехали в деревню. В деревне они забыли обиду, нанесенную им светом, и Вронский нашел даже некоторое удовлетворение своему честолюбию в той роли крупного землевладельца и земского деятеля, которая открылась ему в уезде. В доме же у себя им все как-то не удавалось установить вполне семейный тон жизни. Что-то холодное и безличное чувствовалось в окружающей их роскоши, что-то невозможное в семейном быту проскальзывало в отношениях к Анне их исключительно мужского общества. Анна не входила сама в хозяйство, не много времени отдавала дочери и систематически занималась собой, хватаясь за свою красоту, как за единственное средство сохранить для себя необходимую ей любовь Вронского. Естественно и незаметно пришла она к циническому решению не иметь больше детей, рождение которых должно было сделать ее непривлекательною для Вронского. Кроме того, у Анны было еще одно мучение -- невозможность иметь при себе сына, невозможность соединить в своей жизни те два существа, без которых она не могла быть счастлива. Вронский, столь многим уже пожертвовавший с своей точки зрения для Анны, хотел вознаградить себя новыми отношениями с людьми, новыми удовольствиями; обладая Анной, он стремился расширить сферу своей жизни.
Анна же, дышавшая только его любовью, во всех новых знакомствах, планах и предприятиях своего Алексея видела только личных врагов, отнимающих его у нее. Она томилась и страдала самыми мрачными подозрениями во время его отсутствия, выдумывала способы, как бы поскорей вернуть его, осыпала его упреками при возвращении, устраивала сцены ревности. Отказавшись прежде от развода, теперь она уступила убеждениям Вронского и послала мужу письмо с просьбой о разводе. В ожидании ответа, они приехали в Москву. Но перемена места не исправила дела. Анна хотела невозможного. Она желала бесконечного продолжения того блаженства, того упоения, которое страсть давала ей прежде. Весь смысл, все счастье жизни сосредоточились для нее в этой страсти. Но страсть, та чувственная, самолюбивая страсть, которую Анна питала к Вронскому, неспособна выдержать тяжести жизни, в особенности той жизни, какой требовала гордая и богато-одаренная натура Анны. Это здание, построенное вопреки всем законам природы, этот роскошный дворец, возведенный на песчаном фундаменте, неизбежно должен был развалиться, -- и жизнь Анны развалилась действительно.
С изумительным мастерством и глубоким пониманием человеческого сердца изображает автор ту душевную драму, тот процесс все возрастающего отчаяния, которым подтачивалась жизнь Анны. Жизнь эта уже вполне определилась. Наступало время неотвратимых, роковых последствий давно пережитого прошлого. Ничего не совершилось нового, не произошло никаких внешних перемен, но ревнивая любовь Анны всюду создавала фантомы опасностей, во всем видела страшные признаки охлаждения к ней Вронского. С свойственною отчаявшейся любви жестокостью, она старалась мучительными сценами дотронуться до чувствительного места в его душе, прозондировать эту душу, и из вспышек того раздражения и пробивающегося озлобления против нее, которыми он, случалось, отвечал на ее сцены, она все более и более убеждалась, что любовь его к ней исчезает. Обыкновенно каждая размолвка их кончалась примирением. Но однажды, выведенный из терпения беспричинною и резко-враждебною выходкой Анны, Вронский уехал, не сказав того слова любви, которого она от него хотела. Отчаяние и какой-то непонятный страх охватили Анну. Она заметалась, чтобы вернуть его. Но записка ее не застала Вронского, на телеграмму же получился короткий ответ, что раньше десяти часов он вернуться не может. Все показалось погибшим для Анны в этом равнодушном ответе телеграммы, и смерть представилось ей единственным исходом и подходящим средством отомстить Вронскому... На нее нашло какое-то холодное ясновидение, когда она ехала на вокзал, чтобы еще раз повидать его. "Моя любовь все делается страстнее и себялюбивее, а его гаснет и гаснет, и вот отчего мы расходимся", продолжала думать она. "И помочь этому нельзя. У меня все в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и больше отдавался мне. А он все больше и больше хочет уйти от меня. Мы именно шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные стороны. И изменить этого нельзя". Получив на станции записку Вронского, показавшуюся ей небрежною и холодною, Анна почувствовала, что все для нее кончено. Какая-то непреодолимая, слепая сила овладела ею и повела ее на смерть. "Туда! говорила она себе, глядя в тень вагона, на смешанный с углем песок, которым были засыпаны шпалы, -- туда, на самую середину, и я накажу его и избавлюсь от всех и от себя". И она умерла ужасною смертью самоубийцы.
В трагической кончине Анны многие у нас увидели кару, которой автор подверг свою героиню за измену супружескому долгу, и согласно такому взгляду весь роман объявили проповедью узкой моралистической идеи. Близорукий взгляд! Это значит -- не видеть ничего дальше поверхности, дальше внешнего действия, дальше тех квалификаций, которые автор дает своим персонажам, говоря: это -- муж, это -- жена, это -- любовник и т.д. Концепция романа несравненно глубже. Творчество графа Толстого чуждо какого бы то ни было условного кодекса; оно опирается не на доктрины и системы, но на самую природу вещей. Всматриваясь в духовный мир человека, следя за ним на путях открытого ему счастья, автор "Анны Карениной" понял, что этот мир -- не мир произвола, что счастье человека, -- сложнейший и хрупкий продукт многих необходимых условий. Он понял существование вечных, неотменимых волею человека, законов нравственного мира, понял, какая трудная задача дана каждому -- пронести, под действием этих законов жизни, чашу своего счастья. Он видел, как часто человек расплескивает и разбивает эту драгоценную чашу, как легкомысленно пренебрегает указаниями совести, этого непогрешимого компаса, вложенного природою в его душу, с какою слепотой гонится за призраками счастья, с каким озлоблением и гордостью сознательно отказывается от прав своего человеческого "первородства" из-за "чечевичной похлебки" минутных наслаждений. Он видел много блуждающих, бессильно-борющихся и падающих -- и он показал нам гибель молодой и прекрасной жизни, вызванную нарушением законов объемлющей нас природы, той природы, которая ничего не прощает, ничего не забывает, а спокойно и бесстрастно совершает расправу возмездия.
Произвольно и комично было бы навязывать природе закон, воспрещающий жене бросать своего мужа, но мы чувствуем глубокую правду слов автора, когда он говорит нам, что человек, опустошивший свою душу и опершийся в своей жизни единственно на себялюбивое наслаждение, губит свое счастье. Анна погибла не потому, что оставила мужа, но потому, что в предстоявшем ей выборе она взяла страсть, исключающую для нее возможность удовлетворения более спокойных и прочных привязанностей. Отдавшись страсти, она должна была отказаться от всех прочих источников счастья. А жить одною чувственною страстью невозможно уже потому, что такая страсть долго длиться не может.
Не все, однако, на земле слезы и страдания, не все трагедия. Встречается и тихая улыбка счастья, и радость, возможна на земле и идиллия. Загляните в Покровское, деревню Левина, и вы увидите несомненную идиллию. Увидите тихую и скромную семейную жизнь, почувствуете атмосферу любви, окружающую обитателей этого мирного уголка. Но и эта жизнь сложилась не сразу, не без борьбы и не без страданий. С первого появления Левина в романе, мы уже знаем, что он любит хорошенькую и грациозную Кити Щербацкую и с первых же почти слов его с нею мы уже предчувствуем готовую обрушиться на него неудачу. Как ни симпатично относилась молодая девушка к простому, искреннему и умному Левину, но воображение ее уже успело плениться блестящим Вронским, и она отказала сделавшему ей предложение Левину. Печально вернулся он в свою деревню и вошел в свою одинокую и показавшуюся ему ненужною жизнь. Между тем страсть Вронского к Карениной, круто повернувшая его жизнь, задела также и Кити. Обманутая в своих надеждах, оскорбленная в своем чувстве, Кити серьезно заболела. Только пережив первое свое горе и выросши в нем душою, Кити поняла Левина и с грустью думала о том горе, которое она причинила ему. Вскоре после своего выздоровления, она встретилась с Левиным у Степана Аркадьевича Облонского. Встреча эта решила их судьбу. Левин понял, что по-прежнему любит ее, она почувствовала, что он имеет для нее исключительное значение любимого человека... Они сделались мужем и женой. После свадьбы молодые супруги уехали в деревню, и тут-то началась для них счастливая идиллия. В изображении их семейного счастья граф Толстой остается, как и всегда, художником-реалистом. Он ни на минуту не покидает земли, никогда не переходит за черту возможного, никогда не забывает особенностей русского быта. Не сказочное счастье показывает он нам, но тихую и простую жизнь со всею правдою здоровой, чистой любви, мелких радостей и тревог, со всем ее колоритом обыденности, со всеми естественными последствиями брака, каковы -- рождение детей, новые заботы о них, новые чувства и привязанности. Но в этом мелком и обыденном граф Толстой умеет показать великое и важное для человека. В его изображении семья представляется тем положением в жизни, которое действительно отвечает природе человека и в котором он может быть спокоен и счастлив. Такова семья Николая Ростова, Пьера Безухова, такова семья и Левина.
Но история Левина этим не кончается. Ищущий ответа на вопросы жизни Пьер Безухов останавливается на семье, удовлетворяется ею и в ней исчезает. Левин именно из семьи возникает перед нами во всем своем значении и поднимает свой вопрос именно с того места, где кончился он для Пьера.
Счастье Левина не безоблачно. У него своя драма, своя Немезида. Драма эта связывает личность Левина с процессом умственного развития человечества и потому представляет глубокий общественный интерес. Левин принес в своей личности живую человеческую душу, ищущую ответа на вопросы жизни; господствующее же воззрение века, которому подчинился и он, разрушило его детские и юношеские верования и ничего не дало ему, чем бы он мог их заменить, в чем бы он мог найти ответ на неотступные вопросы сознания. Вот из какой коллизии выросла та внутренняя драма, которую переживал Левин.
"Без знания того, что я такое и зачем я здесь -- нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно нельзя жить", говорил он себе. "В бесконечном времени, в бесконечности материи, в бесконечном пространстве выделяется пузырек-организм, и пузырек этот подержится и лопнет, и пузырек этот -- я".
"Это была мучительная неправда, но это был единственный, последний результат вековых трудов мысли человеческой в этом направлении. Это было то последнее верование, на котором строились все, почти во всех отраслях, изыскания человеческой мысли. Это было царствующее убеждение, и Левин из всех других объяснений, как все-таки более ясное, невольно, сам не зная когда и как, усвоил именно это.