"С этой минуты, пишет художник, начался тот три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его... Он понял, что он пропал, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разрешено, так и остается сомнением.
"У! Уу! У!" кричал он на разныя интонации. Он начал кричать: "не хочу!" и так и продолжал кричать на букву "у".
Все три дня, в продолжение которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая, непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что ужасало его. Он чувствовал, что мученье его и в том, что он всовывается в эту черную дыру, и еще больше в том, что он не может пролезть в нее. Пролезть же ему мешает признанье того, что жизнь его была хорошая. Это-то оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучило его".
Только за час до смерти он успокоился, признав, что всего лучше ему умереть. Страх смерти исчез, ему показалось даже, что исчезла самая смерть, и новая, непонятная живым, радость охватила его душу.
Но что же такое Иван Ильич? Какою жизнью заслужил он свою предсмертную муку? -- Иван Ильич не был злой или бесчестный человек, не совершил ничего преступного или даже неприличного. Жизнь его была самая простая и обыкновенная -- и самая ужасная, прибавляет автор. Он был сын петербургского чиновника, тайного советника Ильи Ефимовича Головина. Воспитывался в училище правоведения и здесь уже обнаружил присущие ему качества человека способного, веселого, добродушного и общительного, но в то же время строго исполняющего свой долг, которым он считал все то, что признавалось долгом наивысше поставленными людьми. В старших классах училища он отдавался чувственности, тщеславию и даже либеральности, но всегда только до известного предела, вследствие чего все эти увлечения молодости не оставили больших следов в его жизни. Выйдя из правоведения, он уехал в провинцию на место чиновника особых поручений при губернаторе. Здесь он сумел устроиться так же легко и приятно, как и в правоведении. "Он служил, делал карьеру и вместе с тем приятно и прилично веселился... Была (у него) и связь с одной из дам, навязавшейся щеголеватому правоведу; были и поездки в дальнюю улицу после ужина; было и подслуживанье начальнику и даже жене начальника; но все это носило на себе такой высокий тон порядочности, что все это не могло быть называемо дурными словами: все это подходило только под рубрику французского изречения: "il faut que jeunesse se passe".
Со введением судебной реформы Иван Ильич получил место судебного следователя и переехал в другой город. Здесь он зажил так же приятно, как прежде. Здесь же он встретил свою будущую жену, привлекательную, умную, блестящую девушку -- Прасковью Федоровну. Она влюбилась в него и он женился на ней. "Сказать, что Иван Ильич женился потому", объясняет автор, "что он полюбил свою невесту и нашел в ней сочувствие своим взглядам на жизнь, было бы также несправедливо, как и сказать то, что он женился потому, что люди его общества одобряли эту партию. Иван Ильич женился по обоим соображениям: он делал приятное для себя, приобретая такую жену, и вместе с тем делал то, что наивысше поставленные люди считали правильным".
Брачная жизнь увлекла Ивана Ильича только на первое время, пока она увеличивала приятность жизни и не налагала особенных обязанностей. Но со времени беременности жены и затем рождения детей, когда Иван Ильич понял всю трудность и сложность семейных обязанностей, он, чтобы не нарушать приятности и приличия своей жизни, выработал к семье особенное отношение, которое оставляло свободною значительную часть его личности. В семейной жизни он искал удобств домашнего обеда, хозяйки, постели и того приличия внешних форм, которое требовалось общественным мнением. Он принимал от семьи и те удовольствия, которые иногда она доставляла ему; если же он встречал неприятности и поползновения на свою личность, то тотчас уходил в выгороженный им мир службы и в нем успокаивался.
По мере усложнения семейной жизни новыми обязанностями воспитания детей, Иван Ильич все больше и больше удалялся от нее и уходил в службу. Он сделался честолюбив и его служебное положение перестало удовлетворять его. После семнадцати лет службы, он был всего прокурором окружного суда. Важнейшим интересом его жизни сделалось повышение по службе, главным делом -- та политика отношений с выше-поставленными людьми, которая способна была поднять его на желаемую ступень. На этом поприще Ивану Ильичу пришлось испытать и обидные неудачи, и неожиданный успех. Он ждал места председателя в одном из университетских городов, но место это успел получить другой. При следующем назначении, Ивана Ильича опять обошли. Раздраженный, обиженный, стесненный в средствах, Иван Ильич решил уже бросить службу по судебному ведомству и перейти в какое-нибудь другое, когда неожиданная перемена лиц наверху вытащила и его. Он получил место члена судебной палаты. Этот успех осчастливил Ивана Ильича. В планах и предположениях новой жизни он вполне сошелся с женою, и семейный мир дополнил его довольство. Он уехал в новый город принимать должность и устраивать квартиру. На это устройство он положил много труда и забот, стараясь сделать все так, как это бывает у богатых людей. Устроив все, он вызвал жену и детей и снова начал свою приличную и приятную жизнь. Он искал и умел находить удовольствия в жизни. "Радости служебные были радости самолюбия, радости общественные были радости тщеславия; но настоящие радости Ивана Ильича были радости игры в винт". Были, конечно, и неприятности. Неприятны были ссоры с женою, по прежнему случавшиеся между ними, неприятно было всякое разрушение заботливо созданной обстановки, всякое пятно на скатерти или штофе, всякий полом мебели или порча посуды. Жизнь Ивана Ильича сложилась, вообще говоря, согласно его желаниям и стремлениям. Для полноты комфорта не доставало разве одной комнаты, до полного удовлетворения не хватало разве рублей 500 в год...
Вдруг в мирную и счастливую жизнь Ивана Ильича, готовую уже, кажется, приблизиться к его идеалу, ворвалось что-то страшное и неожиданное. Иван Ильич заболел. Болезнь эта обрушилась на него, как снег на голову, нежданно-негаданно, от причины пустой и глупой: устраивая квартиру, он упал как-то с лестницы и ударился боком о раму. И из этого ушиба, в то время, когда Иван Ильич забыл уже и думать о нем, развилась болезнь, приведшая его к смерти.
Вот какова жизнь Ивана Ильича. Оглядываясь на эту жизнь, мы понимаем предсмертное отчаяние Ивана Ильича. В его жизни -- от юности и до смерти -- не было ничего человечески-прекрасного, доброго, ничего такого, что собственною силою и значением своим могло бы удовлетворить духовную личность человека, воспоминание о чем могло бы успокоить его перед смертью. Его жизнь была непрерывным стремлением к целям искусственным и ничтожным, суетным служением жестокому и скудному Молоху, способному поглотить всю жизнь, но бессильному дать своим поклонникам хотя бы одну истинную, человеческую радость. Он никогда не жил прекрасными, благими силами души, данными человеку природою, но довольствовался их жалкими суррогатами. Вместо правды -- в его жизни приличие, вместо любви -- чувственность, вместо содействия человеческому добру -- честолюбие и корыстолюбие, вместо высоких наслаждений красотою мира и человека -- ничтожные удовольствия... Отвратительною кажется нам эта пустая жизнь выморочного себялюбия, жизнь, в которой нет ничего искупающего ее постоянную пошлость и мелочность, в которой высшею радостью человека становится игра в винт, и нам делается понятным, что нет человека, которого подобная жизнь могла бы удовлетворить. Не удовлетворяет она и Ивана Ильича. И когда перед смертью она встала перед ним во всем своем содержании, он пришел в ужас от сознания чего-то лучшего в жизни, что он променял на свои жалкие дела.