Мы сказали уже, что "Смерть Ивана Ильича" есть произведение отрицательное, и сила отрицания в нем такова, что, прочтя его, вы страшно чувствуете ложность изображаемой жизни, чувствуете, что так жить нельзя, не должно и не стСит. Это впечатление рассказа неотразимо, этот смысл его не подлежит сомнению и не вызывает разногласия; но значение рассматриваемого произведения зависит от степени всеобщности или исключительности раскрываемой им жизни -- и в этом пункте мнения значительно расходятся. Нам приходилось слышать по поводу разбираемого рассказа, что граф Толстой сузил значение своей отрицательной идеи, представив в Иване Ильиче какое-то нравственно убогое, обиженное судьбою существо. Это, говорят, своего рода Акакий Акакиевич, личность жалкая, униженная природой и не имеющая никаких прав представлять в себе жизнь нашего общества. Убожество и ничтожность его жизни не смутят никого из этого общества, потому что всякий невольно почувствует свое превосходство над Иваном Ильичем, неизбежно заметит, что уровень его личного достоинства несравненно выше, чем тот, до которого упал этот жалкий чиновник -- Иван Ильич...
В этом мнении мы можем видеть только самообольщение. Человеку нашего общества не хочется признать себя в том беспощадном зеркале, которое поднес ему художник, и он утверждает, что оно изображает не его, а каких-то других людей. С точки зрения нравственного достоинства, со стороны способности своей удовлетворить духовные потребности человека, жизнь Ивана Ильича действительно ничем не выше жизни Акакия Акакиевича. Но чем же выше в этом отношении жизнь нашего культурного общества? В чем нравственное содержание его жизни, какие духовные стремления присущи ему, в каком типе находит оно свое настоящее выражение? В нашем обществе есть несомненно живые струи: есть проблески духовных потребностей, есть искание правды жизни, но все эти струи текут прочь от преобладающего, установившегося и окрепшего русла нашей культурной жизни; все потребности духа, все искания правды отрывают лишь немногие единицы от массы нашего общества, покорной известному, традиционному порядку жизни. Все это отщепенцы и протестанты общества, уходящие от него то в мистицизм, то в трудовую народную жизнь, то в скептическое, угрюмое одиночество. Отделите их -- и вы получите то ядро культурного общества, достойным представителем которого является Иван Ильич. Один больше успел по службе, другой больше страсти вложил в свои отношения к женщине, третий добился большого богатства, -- в этом разнообразие бесконечное; но дух их жизни, ее внутренний смысл, тот тон, который делает музыку жизни, -- у всех один и тот же. И это тот же тон, которым звучит небольшая история жизни и смерти Ивана Ильича.
Рассматриваемое произведение не имеет, конечно, универсального значения. Это не жизнь и не смерть человека вообще. Не имеет оно также значения национального: Иван Ильич не представитель русского народа, не выразитель русской души. Значение его определяется тою сферою современного человечества, которую мы называем культурным классом: Иван Ильич -- это художественное обобщение жизни этого класса; это образ, в котором выразилось все типическое из внутреннего, духовного содержания этой жизни.
* * *
Подведем теперь итог всему сказанному о художественных произведениях нашего писателя.
Граф Толстой долго работал в литературе и написал очень много. Несмотря на эту продолжительность его творческой деятельности и на разнообразие затронутых им мотивов, художественный мир его созданий представляется органически единым. Миросозерцание автора, одевшееся в художественные образы, в своих существенных чертах осталось и в последних его произведениях таким же, каким обрисовалось в первых. С самого начала своей литературной деятельности он выступил бесстрашным и неутомимым искателем истины человеческой жизни, и та же задача светила ему и в его последних созданиях. Творчество графа Толстого всегда тяготело к одному центру, двигалось и развивалось одним основным интересом -- интересом к человеческой личности. Что такое человеческая личность по ее внутреннему содержанию? Какие потенции даны ей природою? Как может жить человек на земле и насколько открытые ему возможности хороши или дурны, насколько они могут удовлетворить человека, составить его счастье? -- вот вопросы, формирующие творческие замыслы нашего художника, составляющие неизменную основу всех его произведений. Доискиваясь ответа на эти вопросы, он проявил ту смелость и требовательность духа, ту ясность и трезвость мысли, которые не позволили ему удовлетвориться обманами, как бы ни был высок их авторитет у человечества, но заставили идти до конца во всех исследованиях жизни, раскрывая всю ее правду. В нем с необычайною силою сказались те свойства и стремления духа, которые создали реалистическое направление в искусстве. В качестве смелого и последовательного реалиста, он разоблачил немало человеческих обманов, разрушил много кумиров. Здесь, на почве искусственных, аффектированных идеалов, он является первый раз отрицателем.
Но какую же идею принес он в своем реализме, каким чувством ответил на добытую правду жизни?
Были и есть художники, в душе которых настолько преобладала потребность чистой, абстрактной красоты, что невозможность осуществления ее в действительности определяла все отношение их к жизни. Они могли найти себе удовлетворение только в созданиях строгого, классического искусства и, воспитавшись на его образцах, выносили глубокое разочарование из всех столкновений с действительностью природы и человека. Они искали чистых идеалов красоты, ума, страсти, величия; действительность же -- в силу ее необходимых законов -- предлагала им смешение красоты с безобразием, ума с пошлостью, страсти с мелочными заботами повседневности, величия с ничтожеством. И они с грустным презрением смотрели на землю и на земной удел человека. В своем творчестве они часто спускались на землю, изображали ее правду, но изображали зло, саркастически, изображали затем, чтобы осмеять или оплакать ее, чтобы презрением к ней выразить горький протест гордого и свободного духом человека против его мелкого земного жребия. Это -- истинные представители пессимизма. Таковы Байрон, Гейне, Альфред де Мюссе, таков отчасти наш Тургенев. Но не таков граф Толстой. Он умеет любить действительность такою, как она есть; в его сердце живет какое-то иное чувство, открывающее ему глубокий смысл жизни и заставляющее его не только мириться с ними, но и находить для них высшее оправдание. Ни один из героев его не представляется нам безусловно красивым, благородным, самоотверженным или сильным, но многих из них мы не можем не любить за то человечески-прекрасное, что показал нам в них автор. Вспомним еще раз Пьера Безухова, Андрея Болконскаго, Наташу, Левина. Все они в высшей степени жизненны и правдивы, все они несовершенны, но в то же время все они -- прекрасны. Создав эти образы, граф Толстой дал новое содержание прекрасному. Поэты-пессимисты отрицают действительную жизнь во имя несбыточных грез и желаний человека; граф Толстой отрицает эти красивые фантазии во имя жизни. Он не раз изображал полное несогласие жизни с этими фантастическими идеалами, но для него жизнь всегда была дороже этого увлекательного бреда, и во всех их коллизиях виноватою он считал не ее -- за то, что она оказалась бессильною выполнить мечту человека, но самого человека -- за то, что он привязал свое счастье к неосуществимому идеалу. Приведя жизнь к правде, очистив ее от условных воззрений, граф Толстой видит в ней не только зло и страдание, не только убожество и животность. Он находит в ней несомненные блага, умеет понять их действительное достоинство и умеет сделать их предметом истинной поэзии. Поэзия его не есть, конечно, восторженная молитва страстного поклонника благ жизни, -- она вся проникнута спокойным и несколько созерцательным настроением, но это спокойствие -- плод мужественного и глубокого чувства установившейся личности, смирившейся перед необходимостями природы, перед своим земным жребием и убедившейся в том, что жребий этот далеко не так скуден, как представляли себе его поэты-пессимисты, что, заключив человека в огромную тюрьму его земной жизни, природа дала ему -- на радость и утешение -- много своих прекрасных и разнообразных даров и что то, чего не поместила она в стенах этой тюрьмы, останется для него навсегда недоступным.
Но поэтизируя действительность человеческой жизни, граф Толстой относится к ней далеко не безразлично: его поэзия не есть сплошная санкция действительности. Он видит в ней добро и возможность счастья, но он знает также, что человек не может жить только мотивами добра, что плохо умеет он пользоваться открытым ему счастьем; он видит массу зла и заблуждений, видит, как часто человек ошибочно строит здание своей жизни. Все построение современных культурных обществ он считает основанным на лжи, на забвении естественных потребностей духовной природы человека. Здесь во второй раз он является отрицателем: он отрицает современную действительность, но отрицает ее во имя тех благ человеческого добра и естественного счастья, которыя возможны для человека и которые не находят себе удовлетворения в жизни современных обществ.