Вопрос оставался нерешенным, жизнь продолжала казаться лишенною смысла, а жить без смысла жизни было невозможно. Но как же живут и жили люди? В отношении к поднятому графом Толстым вопросу все люди разделяются на две категории. Для одних, для людей того времени и того общества, где жил гр. Толстой, смысл их жизни был потерян, так же как и для него; для других -- для огромной массы живущего и прежде жившего человечества, жизнь имела ясный, вполне определенный смысл. Люди первой категории жили четырьмя различными исходами из своего положения. Одни из них вовсе не знали вопроса: не сознавая смысла своей жизни, они вовсе не думали о нем и не искали его, а жили себе изо дня в день своими органическими потребностями и целями. Но это, может быть, и счастливое неведение людей немыслящих -- невозможно, конечно, для того, в ком уже пробудилась деятельность сознания: нельзя отказаться от того, что знаешь. Второй исход -- это исход эпикуреизма. Сознавая бессмысленность своей жизни, люди ищут забвения в наслаждениях, в мимолетных радостях, ищут спасения в непрерывном опьянении жизнью. Но и этот исход доступен не всем: он обусловливается известною тупостью воображения. Все же не страдающие этим недостатком легко могут представить себе, что какая-нибудь случайность, каких тысячи в жизни, может отнять возможность наслаждения и дать вместо них необходимость страдания, что того-и-гляди придет нищета или болезнь и оставит беспомощного эпикурейца одного перед вставшим вопросом жизни. Третий исход -- исход последовательности и силы. Люди, страдающие от отсутствия смысла в их жизни, уничтожают эту жизнь, кончают самоубийством. Но и на это способны не все, и многие, образующие четвертую группу, страдая в бесплодных поисках смысла своей жизни, так и остаются жить со своими страданиями и исканиями. Но это уже вовсе и не выход из положения, представляющегося невыносимым, а, напротив, бессилие выйти из него.
Таким образом, жизнь культурного общества не давала никаких указаний и надежд на разрешение вопроса. Тогда граф Толстой вышел из тесного круга этого общества и обратился к народу, к человечеству в его совокупности, в его прошлом и настоящем. И перед ним обнаружился во всей ясности и несомненности тот факт, что сравнительно только немногие люди, только отдельные единицы не знают смысла своей жизни, масса же человечества от начала своего исторического существования и до наших дней всегда сознавала определенный смысл жизни, всегда имела ответ на вопрос о назначении человека. Этот смысл открывала человечеству и хранила для него религия, неизменная спутница его исторической жизни. И человек принял откровения и заветы религии, принял не потому, чтобы она доказала ему их разумность, но потому, что он верил в них.
И так, вера -- вот что дает знание смысла жизни, вот в чем ответ на вечный вопрос человечества, вот что могло бы прекратить муку поднявшихся сомнений. "Вера есть сила жизни. Если человек живет, то он во что-нибудь да верит. Если бы он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы и не жил. Если он не видит, не понимает, что конечное есть призрак, он верит в конечное; если он понимает призрачность конечного, он должен верить в бесконечное. Без веры нельзя жить..." говорит граф Толстой.
Но хорошо тому, кто вырос в вере и не утратил ее; "блажен, кто верует". А как быть сыну нашего времени, признавшему единственным критерием истины разум и потому отвергшему знание веры, как предрассудок человечества? Поможет ли ему убеждение, что смысл жизни открывается только верою? Ведь разумом принять этот смысл невозможно, так как он основан вовсе не на разуме и с ним несоизмерим; принять же его вопреки разуму тоже невозможно: насильно нельзя заставить себя веровать.
Положение неверующего не изменилось и по-прежнему оставалось безнадежным. "Понимание смысла жизни дается верою. Я не верую и не могу уверовать в то, что представляется моему уму неразумным" -- дальше, казалось, идти было некуда, и многие кончали отчаянием на этом умозаключении. Но граф Толстой не остановился на нем и упорно продолжал свои искания, пока перед ним не открылась, наконец, какая-то новая дорога, повидимому обещающая привести к цели. Руководящею нитью, выведшею его на эту дорогу, была мысль, что содержание человеческого духа не исчерпывается деятельностью разума, что сознательная жизнь человека имеет своим источником не один только разум, но и другие способности души.
Знание веры не есть знание разума; следовательно, оно основывается не на разуме и приобретается не с его помощью, а воспитывается самою жизнью, путем влияния ее на какие-то другие элементы человеческой природы. Но так как существуют и неверующие люди, то очевидно, что для того, чтобы влияние жизни приводило к вере, самая жизнь должна иметь определенные качества. Чтобы понять смысл жизни и увидеть в ней благо, надо прежде всего, чтобы твоя собственная жизнь была не бессмысленна и зла, надо пережить благо жизни, прикоснуться к нему всем существом своим, и тогда только разум сумеет назвать это пережитое настроение. Словом -- все дело в качествах самой жизни.
Граф Толстой стал всматриваться в свою жизнь, -- "и тут", говорит он, "я понял, что заблуждался не от того, что неправильно мыслил, а от того, что дурно жил. Я признавал жизнь бессмыслицей и злом, и моя жизнь была действительно бессмысленна и зла". А между тем это была обычная жизнь нашего культурного общества. Сравнивая ее с жизнью той массы человечества, которая верит в смысл жизни и в ее благо, граф Толстой увидел два совершенно различные склада жизни, при чем все различие это устанавливалось тем фактом, что наше образованное общество освободило себя от общечеловеческой обязанности труда. В то время, как человек рабочей массы, исполняя закон природы, в поте лица добывал хлеб свой, человек культурной среды мог жить или совсем не трудясь, или с одним подобием труда. По непонятному суеверию, по какой-то странной слепоте, эта свобода от труда, эта возможность пользоваться трудом других сделалась между людьми предметом страстных желаний, признавалась главным условием счастья. В действительности же она породила только жестокую несправедливость и излишние, ненужные страдания. С точки зрения общественной, она привела к тому, что на каждого неработающего должны были работать другие, вследствие чего труд их вырос до несоразмерности с их силами, сделался для них тяжким бременем, разрушающим их здоровье, поглотил все их время, низведя их на степень работающих машин, -- словом, эта привилегия жить без труда привела человеческие общества к тому положению, из которого возник социальный или рабочий вопрос во всем его ужасном значении. С точки зрения личной -- она привела к тому, что человек, освободивший себя от обязательного труда и стремящийся к удовлетворению своих все разрастающихся похотей, нарушил закон жизни, закон человеческого счастья, за что и казнится неизбежною потерею смысла жизни и вечным внутренним недовольством.
На чем же, однако, держится этот порядок жизни, заставляющий одних страдать от избытка труда, других -- от его недостатка? Если в душе каждого он находит себе опору в том роковом заблуждении, что счастье -- в богатстве, освобождающем человека от обязанности трудиться, то чем оправдывается он в общественном мнении, в сознании права и справедливости, на котором в конце-концов основывается всякий общественный порядок?
Вопрос этот заставляет графа Толстого обратиться к миросозерцанию современных обществ, миросозерцанию, сформировавшемуся под влиянием науки и искусства.
"На опытной, позитивной науке теперь зиждется оправдание всех людей, освободивших себя от труда", говорит граф Толстой. "По определению этой науки, человечество или общества человеческия суть организмы, готовые или еще образующиеся и подчиняющиеся всем законам эволюции организмов. Один из главных законов этих есть разделение отправлений между частицами организмов. Если одни люди живут в изобилии, а другие в нужде, то это происходит не по воле Бога, не потому, что государство есть форма проявления личности, а потому, что в обществах, как в организмах, происходит, необходимое для жизни целого, разделение труда: одни люди исполняют в обществах мускульную работу, другие -- мозговую". Согласно этому воззрению позитивной науки, существующие в человеческих обществах различия положений и занятий есть необходимое последствие органической природы этих обществ, есть закон жизни, который изменить невозможно и против которого возмущаться бессмысленно.