1 октября. Дорога на ближайшее селение, Утку, до которого 35 верст, увела нас совсем в сторону от моря. Все это расстояние пришлось пройти, собственно, только болотами да мочажинами; было пасмурно, но дождя не было. На отдельных, несколько более высоких и сухих местах видны были кедры и особенно много красивого, декоративного медвежьего корня (Angelica). К сожалению, с этого роскошного растения уже опал лист, и оно имело осенний вид. Теперь торчали только громадные, увенчанные зонтиками семян, стебли, по которым можно было судить, какой великолепный, почти подтропический вид должно иметь это дивное растение летом. Расположенные несколько выше березовые лески тянулись по холмам, постепенно возвышающимся к недалекому Срединному хребту. На нашем пути мы сначала перешли чрез состоящую из четырех ручьев систему Мутной, впадающей в небольшой самостоятельный залив, затем перебрались чрез р. Хумучину, образующую два рукава и тоже впадающую в свой залив и имеющую отдельное устье, за ней -- чрез приток р. Утки и наконец добрались в 6 часов вечера в Утку, проделав сегодняшнее путешествие сплошь пешком по глубокой грязи, совсем изнуренные от усталости.
Это местечко лежит на левом берегу, верстах в 15 от моря, где также находится предустьевый залив. В трех плохих домишках живет народу -- 16 мужчин и 11 женщин. Скота здесь 15 коров и 4 лошади. Виды проходных рыб -- те же самые, что и в упомянутых ранее реках. Отсюда есть очень удобный проход на Малку.
2 октября. От Утки до Большерецка считается 25 верст. Это был уже последний переход, который предстояло проделать мне на западном берегу Камчатки. Сегодня мы ехали еще далее в стороне от моря -- дорога уклонялась более к востоку -- по сухой местности, красивыми березовыми (В. Ermani) лесами и лугами, в изобилии покрытыми роскошной Angelica. Здесь, лишь несколько дальше от моря, погода, по-видимому, была как-то мягче. Снега не было, и хотя лес и трава имели уж совсем осенний вид, но все-таки и теперь можно было судить, как хороши эти березовые леса летом, и что за чудный вид представляют тогда луга с Angelica и расстилающимся под нею, усеянным цветами, ковром. Из рек мы перешли прежде всего один из притоков Утки, а затем вступили уже в систему р. Быстрой. Здесь мы вышли на истоки Амчигачи, реки, начинающейся недалеко от моря, потом идущей на восток, загибающейся большой дугой снова к западу, к морю, и впадающей в северный конец залива Большой реки. Образуя дугу, Амчигача огибает ею небольшую береговую реку Митагу, впадающую самостоятельно в море несколько севернее залива Большой реки и имеющую свою собственную маленькую лагуну. Немного не доходя Быстрой, мы перешли еще раз чрез Амчигачу, а за ней чрез пару небольших речонок и, наконец, пришли к самой Быстрой, -- одной из важнейших рек южной Камчатки. Истоки р. Быстрой, которая после соединения своего под Большерецком с идущей издалека с востока Начикой, получает название Большой реки, лежат на Камчатской Вершине, в непосредственном соседстве с истоками pp. Камчатки и Авачи. Р[ека] Начика берет начало в лежащих к югу от Авачинской губы высотах, близ истоков Паратунки. Длина течения Большой реки от Большерецка очень невелика; впадает она в большой, тянущийся далеко к югу, залив, бывший в прежние времена очень известной гаванью старинного главного пункта полуострова.
В то время, когда мы прибыли на Быструю, перейти ее, вследствие глубины, было невозможно, так что пришлось отрядить в Большерецк нарочного попросить батов, что, естественно, опять составило очень неприятную и продолжительную задержку.
Уже при приближении к Быстрой нам был виден вдали на юге высокий, недеятельный конус сопки Голыгиной, а рядом с ним мощная подошва ближе стоящей сопки Апачинской (или Опольской), вершина которой была окутана облаками. Восточнее, совсем близко, подходил Срединный хребет, ясно выдаваясь на северо-востоке из-за лесистых предгорий своими покрытыми снегом вершинами и гребнями. После долгого ожидания появились наконец баты, а во главе их -- старик староста, и мы сейчас же тронулись в путь, оказавшийся достаточно трудным, да и не совсем безопасным. Нам приходилось объезжать множество речных островов с густым кустарником, то поднимаясь против быстрин, то сворачивая вниз по течению мимо поваленных деревьев, и все это почти совсем впотьмах. Только к 7 часам вечера после такого, несколько рискованного, плавания попали мы в Большерецк, где нас сейчас же провели в опрятный и уютный дом старосты. Жители Большерецка, этого столь важного в старой истории Камчатки места, ведут свое происхождение от старинных русских поселенцев, а потому здесь нет и тойона, как в селениях камчадалов, а есть староста, как и в других здешних русских деревнях, к которым теперь принадлежит также и Большерецк. В нарядной, просторной комнате по снежно-белым стенам висели картинки и зеркала; покрытый чистой белой скатертью стол с чаем был готов к моему приезду; на нем стояли стеариновые свечи, самовар, хорошенькие чашки, а также различные кушанья. Я по приглашению сел за него вместе с самим старостой, Ларионом Алексеевым Бричаловым, его необыкновенно толстой супругой и проживающими здесь в качестве гостей апачинским и голыгинским тойонами. Разговор был сначала очень официальный и церемонный. Хозяева то и дело заверяли, что они чисто русские, и все время мне приходилось выслушивать, что "так водится у русских". Наконец трапеза кончилась, и хозяйка исчезла. После этого мы побеседовали еще немного, а тем временем в этой же комнате мне устроили спанье из мягкого сена, до которого я, утомленный трудами последних дней, добрался очень скоро.
3 октября. Этот день я позволил себе отдохнуть от трудов последнего путешествия. Утром я купил у голыгинского тойона несколько настоящих жемчужин какого-то вида Unio, в изобилии водящегося, по его словам, в р. Голыгиной; жемчуг этот, будто бы, образуется в раковинах только в сентябре и только тогда его можно находить. Купленные мною жемчужины были величиной с самую небольшую горошину или чечевицу, большинство -- очень красивого белого цвета, но попадались также светло-серые и буроватые. Этот же тойон рассказал мне, как очень легко можно, совсем минуя море, попасть отсюда на батах в расположенную к югу Голыгину. Для этого нужно пройти из тянущегося далеко на юг залива Большой реки озерами и губами, а также соединяющими их реками в р. Апачу, а так как она впадает в одну общую губу с Голыгиной, то, значит, и в последнюю, а по ней до селения Голыгиной. Говорят, в прежние дорусские времена мешкообразный залив Большой реки, в настоящее время идущий очень далеко на юг, открывался в море именно южным концом, но камчадалы, тогда здесь жившие, вздумали перекопать косу против устья реки, чтобы устроить для проходной рыбы более близкий и более удобный для лова ее путь. Это кончилось тем, что во время работ дамбу вдруг прорвало и много народу погибло в хлынувшей сразу воде. Скоро после этого старый, южный, проток совсем заметало волнами. Через новый, искусственно проделанный значительно более к северу проток, потом, в первое время русского владычества -- время процветания Большерецка -- в залив заходили на стоянку суда, как в спокойную, глубокую гавань. Против устья этого залива в море, на стороне материка, у самого впадения р. Большой в залив (Поворот), возникло небольшое селение Чекавка, где выгружались товары, назначенные в Большерецк. Здесь стояло несколько жилых домов, много магазинов и маяк со слюдяными стеклами для указания судам устья Большой. Чекавка была, собственно, гаванью Большерецка, расположенного верстах в 20 выше, и служила для Камчатки в продолжение многих лет единственным пунктом, при посредстве которого чрез Охотск полуостров находился в общении с Россией. Имевшие гораздо менее значения сношения с Курильскими островами, а чрез них исключительно и с Японией, велись как отсюда, так особенно чрез оба самые южные селения Камчатки -- Явину и Голыгину. На Курильские острова ездили в байдарах и достигали почти до 7-го острова. Чаще всего посещались оба северные, Шумшу и Парамушир, тогда довольно населенные. Торговцы, сборщики ясака и духовенство Большерецка, в приходе которого числились эти острова, бывали там по меньшей мере раз или два в год. После открытий Беринга, Чирикова и Шпанберга (1741--1742) завязались более оживленные сношения как отсюда, так в то же время и с устья р. Камчатки с востоком для исследования и эксплуатации Алеутских островов. Большерецк, со своей не совсем надежной гаванью, понемногу был заслонен устьем Камчатки и разросшимся в главный пункт всего полуострова Нижнекамчатском, а, наконец, и совсем затерт величественной Авачинской губой и превосходным портом Петропавловска. Теперь этот, когда-то главный, пункт -- совсем невидная деревушка, а суда никогда сюда и не заходят. Былой блеск угас совсем, все умерло и рассыпалось прахом. В Чекавке так же нет уже ни домов, ни маяка, и только маленькая лачуга, которой пользуются тюленебои, торчит на пустынном, песчаном берегу. Проток из залива в море стал совсем непроходим и, говорят, с каждым годом опять уходит все больше к югу.
На левом берегу Быстрой, собственно на большом острове, так как Начика впадает в Быструю одним рукавом выше, другим -- ниже селения, разбросанно, в беспорядке, стоят 9 плоховатых домов, составляющих Большерецк. Начиная от него, как уже сказано, река, образованная слиянием двух этих рек, называется Большой (старое камчадальское название ее -- Кых). Дома окружены довольно большими огородами; среди них стоят старая, несколько обветшавшая церковь да еще более древний, очень развалившийся магазин, в котором не было ничего, кроме старой пожарной трубы, весов и запечатанной несколькими печатями связки старых бумаг -- остатка архива. К прискорбию моему, ни здесь, ни потом в Петропавловске я не мог получить разрешения посмотреть содержание этого архива.
Еще в 1779 году участники 3-го путешествия Кука посетили в Большерецке (тогда еще главном месте Камчатки) начальника края майора Бема, и он принимал их в своем великолепном доме. Немного лет спустя Сарычев насчитал здесь еще более 30 жилых домов с порядочным, соответственно тому, населением. В настоящее время в Большерецке всего 18 человек м[ужского] п[ола] и 11 ж[енского] п[ола], а скота -- 30 коров и 10 лошадей. Образ жизни обывателей и привычки, за исключением отдельных сторон внешнего обихода и чисто древнерусских обычаев, совсем камчадальские. Здесь царит то же, основанное на охоте, рыболовстве и разведении собак, хозяйство, что и у камчадалов; в этом целиком заключаются все интересы населения.
Виды проходных рыб здесь, в общем, те же самые, что и по всему западному берегу Камчатки; следует, однако, заметить, что крупный Salmo orientalis (чавыча) попадается в реках все чаще и чаще по мере того, как подвигаешься берегом Охотского моря все более и более к югу. В Большой реке чавыча также появляется первой из лососевых рыб, а именно в сопровождении мелкой каюрки, которая, по местному рассказу, выполняет роль проводника большей рыбы. Каюрка очень, до обмана, похожа на чавычу, только гораздо меньше ее. За этими двумя следуют -- как главные рыбы летнего хода -- красная рыба и хайко, а под осень и до самого ее конца -- горбуша и кизуч. Микижа, семга и голец, как лаксфорели, остаются на всю зиму в реке и в море спускаются только весной. Микижа и семга, по-видимому, идут охотнее всего в несколько болотистые тундряные ручьи, между тем как голец предпочитает дно каменистое. Кажется, микижа -- рыба, свойственная именно Большой реке; по крайней мере, в других местах мне нигде не приходилось о ней слышать.
Кроме рыбных богатств, море наделяет местных жителей и разными другими полезными предметами: на берег не особенно редко выбрасывает мертвых китов, желанный корм собак. Тюленей бьют во множестве, а большие массы прибитого к берегу строевого и поделочного леса также имеют значение. Здесь попадаются отличные стволы лиственниц и елей (с сибирского берега), дуба (с Амура), толстые стебли бамбука и камфарное дерево (из Японии). Много лет тому назад здесь потерпело крушение русское судно, заключавшее в себе значительную посылку золотой и серебряной монеты, которой немало вынесло на берег, где ее и подобрали. Здесь рассказывали даже, что староста Бричалов обязан большей частью своего состояния таким находкам. Вершину Апачинской сопки я нашел на 124° к юго-востоку. Это большой, вполне конический вулкан, в настоящее время совершенно недеятельный. Перед этой красивой горой находится невысокий древний трахитовый кратер с развалившимися краями; стенки его поднимаются сначала полого, а затем круто, под углом в 122--135°. Говорят, здесь землетрясение -- явление не редкое; очень сильное оно было в 1848 году. Земля дала глубокие трещины, и люди падали с ног.