Еще рано, под вечер, мы уже устроились на берегу на стоянку, чтобы дать усталым людям отдохнуть как следует.
6 октября. Ночью шел дождь, и с раннего утра мы тронулись дальше. Чем далее, тем все ниже и ниже спускалась граница снега и местами доходила даже до берегов. Течение становилось все стремительнее, и мы вошли в долинные теснины (козегоры), где высокие скалистые стены поднимаются отвесно с обеих сторон и так близко к воде, что береговой полосы почти нет. Затем мы проехали мимо устьев впадающих с юга ручьев -- Тойонской и Черильчика, до местности, называемой Перевозом. Здесь открывается на север широкая долина, ведущая на Малку, между тем как долина верхней Начики тянется далее на востоко-юго-восток. Ради людей мы остановились на ночлег опять сравнительно рано и разбили здесь палатку. Та сланцеватая порода, которую я видел вчера, здесь переходит в красновато- или зеленоватоокрашенную кремнистую породу толстосланцеватого вида и образует очень зубчатые и крутые скалы и горы. Вулканические пористые породы попадались в виде гальки лишь в очень ограниченном количестве.
7 октября. Погода была сухая и даже теплая, и мы уже спозаранок тронулись вверх по реке далее, сначала на востоко-юго-восток, а затем прямо на восток. Течение становилось все стремительнее, а работа для людей все тяжелее. Так как теперь мы поднялись уже очень высоко, то окружавшие горы казались ниже. Только на юг от селения Начики возвышается кряж повыше, на котором открываются проходы ручьев Ипуки и Халзана к р. Начике. Халзан впадает собственно как раз против местечка Начики, и здесь опять же залегает слоистая, богатая кремнем, сланцеватая порода, в данном случае темного цвета. Перед Начикой река доставила нам еще очень большие затруднения, так как здесь она не только очень быстра, но и, разбившись на много рукавов, делается очень мелкой. В отличную погоду, при радостных криках моих людей, окончилась их тяжелая работа, -- мы пристали в 4 часа пополудни к Начике, жилому месту, лежащему выше всех других в Камчатке. От него очень близко находится горячий ключ, описанный уже в одном из моих прежних путешествий.
8 октября. Сразу за Начикой, на пути к Коряке приходится перебраться через высокий голый перевал; за ним, спускаясь все сильно под гору, попадаешь в большой березовый лес, которым и нужно ехать до самой Коряки. В этом лесу стоят 2 юрты для убежища охотников. Темные тяжелые снеговые тучи угрожали нам на небе и предвещали жестокую непогоду. Нужно было торопиться, чтобы не быть застигнутым вьюгой на самом перевале или перед ним. Еще впотьмах, в 5 часов утра, мы двинулись пешком, с одной лошадью, шедшей под багажом, на Коряку, до которой около 40 верст пути. Шли скорым шагом. На всем протяжении пути до первой юрты, уже по ту сторону перевала, идет голый камень и именно опять тот же кремнистый, темноцветный сланец. Затем -- до второй юрты, где уже всякая опасность быть занесенным снегом миновала, часто попадался светлый, мелкозернистый гранит. Здесь мы, круто идя под гору, вошли в красивый лес из старых, суковатых берез. Начало сначала моросить, а потом, когда мы вышли на открытую широкую долину Авачи, нам пришлось подвергнуться сильному ветру, делавшемуся все более свежим. Наконец к вечеру, утомленные и измокшие, мы вошли в селение Коряку близ того места, где долина Коряки открывается в долину Авачи. Наверху на перевале снежная буря уже давно кончилась, между тем как в долине, в Коряке, она разыгралась только в ночь.
9 октября. Ночью бушевала настоящая буря. Утром небо стало проясняться, и я поспешил проделать последний переход своего путешествия. Рано мы опять сели в баты и живо спустились сначала по р. Коряке, а потом по р. Аваче в Старый Острог, где уже и были в 10 часов утра. Только, на нашу беду, скоро после того как мы выехали из Коряки, опять пошел дождь, так что мы явились к моему старому приятелю Машигину промокшими до костей. Старик сейчас же заявил, что в такую, как сегодня, погоду он меня дальше не пустит; сейчас же появились закуска и чай, и во время дружеской болтовни мне пришлось рассказать ему про свои путевые приключения.
10 октября. При хорошей погоде, рано утром мы уселись в баты и опять по р. Аваче съехали вниз до селения Авачи, куда прибыли еще в 10 часов. Приблизительно на половине пути на правом берегу реки появилось этим летом новое хозяйственное заведение -- хутор, построенный офицером Губаревым.
В Аваче, благодаря бедности и скудости тамошнего хозяйства, опять нельзя было достать ни одной лошади, и я решил, оставив свой багаж здесь с тем, чтобы мне его переслали потом, проделать 12 верст до Петропавловска пешком, в сопровождении моего казака Зиновьева. На половине пути мы прошли через новый казачий поселок Сероглазки, где опять увидели семьи тех казаков -- ижигинцев, с которыми вместе нам пришлось ехать морем в Тигиль. В 3 часа пополудни я был опять уже, после 5-месячного путешествия, в своей комнате и скоро получил приветствие от многих своих знакомых. Я поскорее переоделся, чтобы представиться Завойко. Губернатор, по-видимому, был не особенно доволен результатами моей поездки, хотя и просил меня опять бывать у него почаще.
Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимою 1853--1854 гг.
С 11 октября 1853 года началась для меня опять однообразная жизнь в Петропавловском порту. Она казалась еще тем монотоннее, что все, что в предыдущие зимы все-таки представляло еще прелесть новизны, теперь повторялось почти совершенно в том же виде.
Еще осенью с севера полуострова доходили известия, что там появилась какая то опустошительная болезнь, вроде тифа, и быстро распространяется к югу. Эпидемия приближалась все ближе и уже в январе 1854 г. достигла Петропавловска. Не осталось почти ни одного дома, которого бы она не тронула; были даже смертные случаи. На памяти обывателей подобная эпидемия посетила Камчатку в первый раз, да, может быть, это была вообще первая, более сильная эпидемия со времени страшного нашествия в 1768 г. оспы, истребившей почти половину населения страны. Но и как же печально обстояло дело в отношении медицинской помощи! Русские врачи, которых было три в Петропавловске да два на западном берегу, были совершенно несведущими. Беззаботно и равнодушно относились они к своему делу. Научных интересов не было ровно никаких. И аптека Петропавловская, единственная во всем крае, была в соответственном состоянии: вечно в ней не было самого важного. Снабжение врачебными средствами производилось вполне своеобразно. На основании какой-то особенной теории вероятности принимали, что каждая болезнь может проявляться всегда только в виде одиночных случаев, а сообразно этому соразмерялись и порции высылаемых средств. Эпидемий в соображение не принимали, равно, как и особенностей местного климата, страны и ее обитателей. Все делалось по мертвому, нелепому шаблону. Лихорадки, цинга, ревматизмы, страшные формы застаревшего в поколениях наследственного сифилиса, наконец, возбуждающие ужас случаи проказы находили в аптеке слишком часто пустые склянки, а у врачей наталкивались на пустые головы и холодные сердца. Эта зима отличалась еще и особенным обилием пожаров, посещающих городок. Семь раз мы были встревожены разыгрывающимся огнем, но, к счастью, всякий раз его удавалось тушить прежде, чем он успел нанести существенный вред. Только канцелярия с архивом сгорели дотла; в этом, впрочем, скоро утешились: во-первых, никого из обывателей это непосредственно не коснулось, так как там никто не жил, а затем ведь такова и судьба канцелярий и подобных учреждений, что архивы, большею частью содержащиеся в большом беспорядке, легко загораются. Огонь -- часто лучшее средство против беспорядка и упущений.