Никогда не забыть мне картины, которая представляется здесь глазу. На юге и на юго-востоке -- казалось, у самых наших ног -- виднелись море у Калахтырки и многораздельная Авачинская губа. До них от подошвы вулкана тянутся красивые березовые леса, прерываемые отдельными, блестящими, как серебро, озерами. На этой стороне губы особенно отчетливо выдается невысокий, плоский, покрытый лесом конус Меженной горы, а на юг от губы тянутся далекие горы южной оконечности Камчатки, за которыми поднимаются красивый, высокий, но мертвый конус Вилючинской сопки да темный столб дыма над Асачей. Всю даль к северу и западу заслоняли от меня мощные громады самой Авачи. Ее конус сегодня был затянут легким туманом, и можно было различить только, что, за исключением самого небольшого среза вершины, он имеет вполне коническую форму и вместе с тем замечательно полог. Коряка была совсем закрыта надвинувшимися облаками. Снег виден был, да и то в самом незначительном количестве, только в отдельных глухих оврагах; на самом конусе его не было вовсе. Поздно вечером вернулись мои спутники. Не нашли они ни выше лежащего пастбища, ни стад баранов, что их очень обескуражило. Пришлось поэтому оставаться на стоянке здесь, еще довольно далеко от подножия собственно деятельного конуса.
11 августа. С раннего утра весь верх вулкана заволокло туманом; однако уже в 7 часов мы тронулись вверх в надежде, что туман рассеется. Дорога шла по большой промытой долине. Почти с каждым шагом она становилась более дикой, разорванной, края ее -- все круче, а россыпи камня -- еще обильнее и хаотичнее. Вулканический щебень, бомбы, всевозможных размеров обломки всякого рода лавы в беспорядке валялись друг около друга. В очень защищенных местах стали попадаться небольшие пятна снега, и последние признаки растительности исчезли. Как по лестнице, поднялись мы по двум старым лавовым потокам, из которых один перетек через другой и которые были отделены друг от друга слоями щебня. Так входят внутрь старого кратера, стенки которого состоят из старых лавовых потоков, переслоенных мощными массами щебня, и поднимаются под углом 45° к конусу.
Здесь мы достигли конца лавового потока 1828 года, бывшего причиной образования большого Баранко; впрочем, не подлежит сомнению, что и только что упомянутые старые потоки, по которым мы лезли, также поработали в свое время над образованием этой долины. Во всяком случае, последние значительно старше первого. Как уже упомянуто выше, лавовый поток 1828 года, спускаясь по склону конуса, был вдруг задержан, хотя он и имел мощность свыше 20 сажень. Уничтожив тотчас препятствие к своему дальнейшему движению вниз -- снег, он зато и сам в то же время замер в борьбе с холодным, влажным элементом. Лава плотна, очень тверда, звенит под молотком и имеет светловатый, раковистый излом. Самые внешние, т. е. самые нижние, слои лавового потока сильно расчленены, с красной побежалостью, пористы и пемзообразного вида. С запада, позади большой скалистой части кратера, "Сарая", должно быть, шел еще другой поток воды, вызванный точно так же спускавшейся лавой, и -- соединившись с первым -- оставил по себе явственные следы. Мы стояли у самого подножия конуса, но, к сожалению, как раз теперь-то и нельзя было идти далее. Туман становился все гуще, и тяжелые облака окутывали гору все более и более. Поднялся ветер, а скоро пошел и дождь. Мои спутники посоветовали скорее вернуться назад, так как непогода, да еще со снегом, на такой высоте -- вещь опасная. Мы живо направились назад, к месту стоянки, куда пришли к 3 часам пополудни невредимыми, но промокшими.
12 августа. Дождь и ветер продержали нас целый день в палатке. Спутники мои очень просили меня о возвращении назад, но мне хотелось во что бы то ни стало сделать еще попытку взойти на конус, и я поэтому настоял на том, чтобы побыть еще на горе.
13 августа. Погода, по-видимому, благоприятствовала восхождению. Разъяснело, и гора стояла перед нами во всем своем великолепии. Правда, с северо-востока подувал легкий ветер, не обещавший ничего хорошего, однако я рискнул сделать опыт. Пустившись в путь рано, я уже в 8 часов утра был на старом лавовом потоке, следовательно, в старом кратере и у подножия конуса, круто поднимающегося отсюда непрерывной, прямой линией. Моих суеверных спутников нельзя было ничем побудить идти вместе. Они остались здесь, а я начал подниматься один.
У самой подошвы конус был окружен большой россыпью скатившегося сверху материала. Здесь были куски лавы всевозможной величины, щебень и продукты извержения всех цветов -- темно-серого, бурого, красного, твердые и плотные, пористые и пемзообразные массы. Там и сям, однако, нередко попадалась красноватая со светлыми точками порода, пронизанная жилами чистой желтой серы; часто она была выветрившейся, в белых с примесью серы кучках щебня и рассыпалась. Я пошел вдоль лавового потока, по западной его стороне, перелезши сначала через глубокую канавку, а затем карабкаясь по камням. Подъем стал теперь круче. С востока выходит в пространство между конусом и краем кратера второй лавовый поток и соединяется с первым. Канавка постепенно становилась менее глубокой и затем совершенно исчезла. Камни, лежавшие кругом, становились все мельче; более крупные куски не могли удержаться на очень твердой, покатой поверхности и скатились в находящуюся у подножия россыпь. Большой лавовый поток, которого я держался все время моего восхождения, точно так же быстро убывает в мощности и оставляет в конце концов собственно лишь глубокий след своего пути от вершины книзу. Всюду лежали массы мелкого щебня, так что весь конус казался состоящим из него, но в то же время от жары он спекся, стал плотен и тверд, так что нога нигде не вязнет, в том роде, как на конусе Везувия. Под галькой и щебнем часто попадались куски совсем чистой хорошей серы, до величины кулака. Последняя, должно быть, осела возгонкой на самом краю деятельного кратера и затем оттуда свалилась. Чем выше я забирался, тем тверже делалась почва подо мною; часто она была точно покрыта глазурью, очень гладка и глухо звенела под ногами. Крутой скат конуса местами был до того гладок, что нога едва держалась и я много раз скатывался вниз. Из вершины поднимались темные массы дыма, и когда ветер сдувал их вниз, меня обдавало удушливыми сернистыми и хлористыми испарениями, чрезвычайно затруднявшими дыхание. От времени до времени внутри горы слышалось глухое рокотанье, вроде раскатов грома, причем почва каждый раз заметно сотрясалась. Я все поднимался выше да выше, но, к несчастью, ясно увидел, что вершины мне не достигнуть. Северо-восточный ветер усилился и уже нес с моря на вулкан темные тучи. Скоро вершину закрыло, а на меня упало несколько снежных хлопьев. Но хуже всего было то, что теперь ветер почти беспрестанно наносил на меня едкие пары серы и хлора. Дышать можно было только чрез платок, а глаза я мог открывать лишь на мгновения. Очень пора было возвращаться назад, и снизу я уже слышал предупредительные выстрелы своих спутников. Скоро после 12 часов я достиг самой высокой точки, какой мог, а отсюда доверху оставалась еще почти треть высоты конуса. Я скорее пустился назад, теперь уже под ветром и снежной метелью. Чтобы не заблудиться, я держался у самого лавового потока; торопился я как можно скорее. А тут еще разыгралась вьюга, и ветер на каждом шагу так и норовил сбросить меня с покатой и скользкой тропинки. Наконец, промокший, промерзший и уставший, я добрался до своих спутников в старом кратере, которые считали меня уже погибшим и теперь радостно приветствовали. Сейчас же мы тронулись и далее вниз, к палатке, где все было в порядке. Почти с каждым шагом погода становилась лучше, а у палатки снегу почти не было. Непогода разыгралась только на высоте, и вся часть вулкана над нами покрылась белым снегом. У нас вечером был дождь с ветром, а наверху вулкана страшно бушевала буря со снегом. Сделать еще попытку забраться на Авачу до самой вершины в этом году уже не было никакой надежды. Но для меня было ясно, что какими-нибудь двумя неделями раньше я, наверное, достиг бы самого верха и что восхождение на этот вулкан не представляет никаких особенных трудностей.
14 августа. Непогода и дождь продолжались всю ночь напролет, а дождь затянулся и наутро, хотя и стал меньше. Тем не менее, мы спозаранок тронулись в обратный путь, на Старый Острог, куда прибыли благополучно и без задержек той же вышеописанной дорогой в начале пятого часа. Далеко позади нас возвышалась над окрестностью сильно курившаяся Авача, побелевшая совсем по-зимнему. В долине и по дороге снегу не было вовсе, шел только сильный дождь.
И 15 августа дождь шел не переставая, что опять, к несчастью, задержало нас. Только к вечеру небо разъяснело, так что я решил на следующий день пуститься в путь к озерам, из которых берет начало р. Авача, и к вулкану Баккенингу.
16 августа. Погода была еще довольно ненадежная, когда я с Климовым и Машигиным выехал верхом из Старого Острога, чтобы проехать к близкой Коряке, откуда ведет самая удобная дорога к Авачинским озерам. Она идет сплошь старым березовым лесом (В. Ermani) с красивым подлеском из боярышника, роз, рябины, чернотальника, жимолости и идет сильно в гору (Корякский хребет). Спутники мои обратили мое внимание на то, что рябина встречается в подлеске только из Betula Ermani, и напротив, будто бы никогда не попадается в лесах, образованных Betula alba (преснецом). На второй половине этой лесной дороги мы переходили чрез множество мелких ручьев, а уж совсем близко к Коряке перешли Гавенскую речку -- быстрый приток р. Коряки, которая в свою очередь является притоком Авачи. Гавенская речка начинается в области истоков Начики и Паратунки, и галька ее состоит почти исключительно из темных, плотных сланцев и гранитных, гнейсовых и сиенитовых пород, которые решительно преобладают и в р. Коряке. Всю дорогу нам благоприятствовала отличнейшая погода, зато уже неподалеку от селения нас обдал такой ливень, что к Коряке мы прибыли промокшими насквозь. При нашем прибытии нас первым делом спросили, много ли мы встретили медведей: в этом году здесь даже для Камчатки, как говорили, было особенно много медведей; вероятно, животных привлекало здешнее обилие рыбы и ягод, между тем как до сего времени они чувствовали недостаток в этой пище.