Утром 4 июля явился наш проводник, Каноа, со своим братом, Эккитом, и представил его мне в качестве проводника на дальнейший путь, так как самому ему нельзя было идти далее. Скоро направились мы вперед, идя пешком вдоль берега моря к югу и ведя за собой своих лошадей. Сильный ветер не позволил лодке выйти в море, и мы должны были оставить ее пока здесь. Как раз был отлив, и небольшая, замкнутая (лишь немного открытая к юго-западу) губа устья Чайбухи была почти совсем суха. Миллионы живой морской мелюзги копошились в лужах и в иле, и поистине неимоверное полчище всякой водной птицы, издавая крик и поедая добычу, покрывало обнажившийся ил. Стоило выстрелить, и птицы большой белой тучей поднимались с оглушительным гвалтом, чтобы вскоре снова жадно наброситься на корм.
Вслед за этим нам пришлось пройти через группы скал вышиной до 200 футов, состоящих из вышеупомянутых сланцев Чайбухинского берега, а затем скоро опять пошел буроугольный песчаник, в коем я насчитал шесть выраженных слоев угля мощностью от 2 до 3 футов. Сряду за ним опять появился светлый песчаник с отдельными вкрапленными лигнитами, как у маяка. Только здесь отдельные лигниты были крупнее, и попадались куски стволов до 2 футов.
Через глубоко прорезанный водой, теперь очень скользкий от глины, льда и снега овраг мы вновь поднялись на верхнее тундряное плато. Тогда как в небольших оврагах при море, часто возле самых снеговых пятен попадались отдельные растеньица в цвету, здесь, наверху, опять пошла широко раскинувшаяся мертвая тундра. Мох, один только мох! Там и сям торчали совсем низкие, хилые кедры и ольхи, Betula nana, вереск. Местами эта моховая пустыня делалась мокрее и была покрыта множеством маленьких озерков и прудов. А затем сразу, как будто его кто отрезал, снова началось сухое место.
На дневную поверхность выступил светлый гранит, казалось, весь распавшийся на мелкие, острые куски и покрытый широкими лишайниками, без следов какой-нибудь другой растительности. Гранит, по-видимому, многократно поднимался до общего уровня тундры, а в промежутках между подъемами возникали плоские мульды, которые были заполнены влажными участками тундры. Проехав несколько таких гранитных участков, чередующихся с мокрыми тундрами, мы достигли быстро текущей с ближних гор в море речки Матуги. Довольно трудной дорогой мы спустились в речную долину -- обрывистый, романтический овраг -- и прошли по речке до места впадения ее в небольшой, окаймленный скалами залив. Залив этот полон рифов и скал, из коих известнее других высокая, отдельно стоящая в море Речная Матуга. И здесь, на Матуге, стояли три корякских чума, и опять палатку мою осаждал этот добродушный, честный народ, и, благодаря рекомендации моего проводника Эккита, живо установились доверчивые отношения.
Это место точно так же было выбрано летней стоянкой ради добычливого лова рыбы, а олени были пущены пастись в горы. С самой живой радостью рассказывали мне, что минувшей весной улов "уики", мелкой рыбешки, был удивительно богат и что громадные массы дал частью лов этой рыбы в море, частью сбор выброшенной волнами на берег. Кроме того, ход "уики" к берегам ценен еще и потому, что следом за ней идет много тюленей и дельфинов, которые тоже близко подходят к берегу и потому легко могут быть убиты. Множество разбросанных здесь костей Delph. Leucas, между прочим позвонков и черепов, свидетельствовали об успешной охоте. Упомяну еще, что, кроме неизбежных роев комаров, я не видел ни единой ползающей или летающей "букашки", т. е. насекомого, паука и т. п.; только вдруг на одном сыром месте появилось и ползало кругом поистине несчетное множество мелких ярко-красных козявок с маленьким хоботком. Понять нельзя, откуда набралась эта масса мелких красных клещей (Trombidium) и куда она исчезла всего в какой-нибудь час, так как потом я не мог найти ни единого даже в земле.
Пеленгованием нашел я сегодня мыс Верхоламский на 270° к западу.
Рано утром 5 июля меня разбудил шум и рев прибоя о крутые береговые скалы, поднятого бурей. Скалы эти состоят из пестрой и беспорядочной мешанины пересекающих друг друга слоистых пород и неслоистой, массивной, базальтической породы. Сильно метаморфизированные песчаниковые слои, докрасна, как кирпич, обожженные массы глины, мелкие и совсем ставшие сланцеватыми конгломераты, отчасти тоже обожженные, в коих я нашел слабый отпечаток Mytilus (?), набросаны здесь друг на друга. В небольшом побочном ущелье был выход темного, плотного глинистого сланца с табличной отдельностью, прорезанного множеством кварцевых жил толщиной в дюйм; жилы эти и давали начало кварцевой гальке речного русла. Все это свидетельствовало о том, что осадочные слои, -- как буроугольный песчаник, так и глины, -- были пересечены выходами базальта.
Ближайшей нашей задачей было добраться до обеих pp. Килимачей. Большая толпа коряков, мужчин и женщин, проводила нас довольно далеко и с громкими прощаниями -- "тамто, тамто", -- пошла назад. В сторону от нас поднимался дикий, романтичный морской берег. Геологический характер оставался во всем тот же. Обе реки текут совсем близко одна от другой и скоро впадают в небольшие, обособленные губы. Их различают как первую и вторую или же как северную и южную Килимачу. Перед первой Килимачей и на ней самой залегает кремнистый сланец, а затем идут массивы, где вся порода является сильно выветрившейся. В речном русле была даже опять галька из бурого угля и песчаника, снесенная из верхних частей реки. На второй Килимаче опять выступила массивная базальтическая порода. Обе реки прорезали глубокие, ущелевидные долины в высокой тундре и обнажили много профилей, опять же доказывающих, что здесь приподнятые базальты и трахиты повлияли самым разрушительным и метаморфозирующим образом на осадочные породы, т. е. все на тот же буро-угольный песчаник.
На второй, южной, Килимаче мы совсем ушли от моря и снова поднялись на высокую тундру, где мы через мочажины пробрались к горам, и не поздно вечером раскинули у их подножия свою палатку. У сторожевого огня Эккит всегда делался очень разговорчивым и много и охотно рассказывал о нравах и обычаях своего народа, который он так любил и сыном которого он признавал себя так охотно.
Утром 6 июля мы поднялись рано, чтобы переехать не особенно высокий, бесснежный хребет, тянущийся с северо-северо-востока к юго-юго-западу. Медленно и не без труда для лошадей, по каменистой, большей частью очень крутой местности достигли мы высоты перевала. Весь путь шел по гнейсу и граниту. Самая порода, мелкозернистая, светлой окраски, обнаруживает явную слоистость и имеет часто гладкую и табличную отдельность; наблюдается также и поднятие ее слоев. Высший пункт перевала состоит из одних разбитых гранитных плит и глыб, промежутки между которыми заполнены мхом, из которого там и сям торчит ползучая ольха или кедр. Из цветущих растений я мог заметить только пару вересков. Внешний вид гранитных гор мягко-волнистый; часто они увенчаны скалами в виде развалин, стен, башен. Горы, состоящие из глинистого сланца, как, например, здесь, близ перевала, имеют вершины, расположенные более гребневидно, причем бросалось в глаза, что эти последние совершенно лишены растительности, вместо которой виднелись большие кучи полувыветрившихся кусков сланца. На вершине мы дали лошадям короткий отдых, которым я воспользовался для того, чтобы взять пеленги. Килимача течет с хребта к северо северо-западу, и устье ее находится на 216° к юго-западу, скала Речная Матуга находилась на 332° к северо-северо-западу, устье Чайбухи на 351° почти к северу, а в том же направлении далеко на горизонте -- маячная скала.