Дерзкая была это мысль, мысль о возможности такой ослепительно новой формы договора. Для этого надо было осмелиться понять, что в самом человечестве таится достаточно сил не только для удовлетворения существующих потребностей и желаний, но и для гораздо более повышенного их уровня. Эту difficulté, эту трудность и нашли в себе смелость победить теоретически Руссо и Толстой. Руссо уразумел, что вся трудность устранится, если все люди, словно муравьи или кораллы, отдадут без остатка все личные силы в пользу одного общего целого, где роль каждого человека -- лишь нота в общем аккорде. Тогда, конечно, объединенная деятельность всех несоизмеримо умножает возможности удовлетворения для всех, следовательно, и счастья для каждого. Толстой же в особенности уразумел другую гарантию тех же возможностей: со стороны нашего "я". Если каждое "я" будет видеть в каждом другом такую же драгоценность, интерес которой надо беречь и лелеять не менее, если не более, своего, то отсюда получится опять-таки неисчерпаемое увеличение источников удовлетворения для всех и счастия для каждого.
Люди прежде не знали колоссальных размеров общих сил, которыми они потенциально владеют, и потому давали свое согласие скрепя сердце на скупое, полуживотное существование. Понятно, что, пробудившись от сна невежества, они с тем большей охотой дадут согласие на истинно человеческое счастье, которое "так близко, так возможно". И надо прибавить, что после Руссо народ уже не раз пробовал перейти к этому новому счастью. Мы знаем, обо что разбились эти первые попытки: об экономический вопрос. Руссо не учитывал еще всей острой силы этого подводного камня современности; он, кажется, надеялся справиться с ним простыми мерами "доброго управления" (de la bonne politie; напр<имер>, в его "Трактате о политической экономии", статье из "Энциклопедии"). Толстой, человек более зрелого века, уже решительно требует проведения равенства и в экономической области. Но, увы, Толстой едва ли не хуже Руссо ориентировался в крайней сложности современных капиталистических явлений; здесь он, может быть, больше всего оставался старым барином (ср. его "самобытные" политико-экономические теории в "Так что же нам делать?"). И на долю других народных сил выпадает заслуга точного исследования этого рода тормозов к реализации "Общественного договора". Впрочем, мы уже достаточно говорили об исторических недомолвках и обмолвках учителя и ученика. Чтобы предупредить слишком одностороннее отношение к этим недочетам, я должен прибавить, что они -- далеко не простой исторический "песок", годный только для того, чтобы вымыть из него "золото" общественно-ценных идей. Нет, история -- хозяйка изумительно практичная. Она, по примеру гоголевского Костанжогло, утилизирует и то, что на вид следовало бы, кажется, только бросить40.
Старые меха, в которые Руссо и Толстой льют свое вино новое, именно и способны привлекать к ним медленно пробуждающиеся, застрявшие в тине старинных отношений и формул слои масс, которые не могли бы вынести яркого света чистой идеи народ оправления. Сетование на стремительно развивающуюся культуру, вздохи о временах, когда хлебные зерна были с человечью голову, а старики -- моложе нынешних молодых (ср. сказки Толстого), призывание небесной санкции на скромные земные дела -- все это как нельзя более по плечу еще многим миллионам народа {В особенности это нужно отнести, быть может, к Востоку, о котором с такой симпатией отзывается Толстой в брошюре о русской революции.}. А в то же время религия Толстого -- самая рациональная, насколько это возможно для религии, и самая объединяющая, ибо наиболее лишена конкретных представлений о божестве и культе.
Нечувствительно многие люди, массы могут входить через Руссо, и особенно Толстого, в круг новых идей. Жизнь, силою резкой игры своих противоположностей, поможет им впоследствии освободиться от формы, впервые их привлекшей. Но, может быть, наибольшее значение получают инородные элементы толстовских воззрений именно в нашем отечестве. Здесь, после недавней эпохи бурных увлечений политикой для широких масс, по-видимому, настало политическое похмелье. Проповедники чистой демократии, пожалуй, долго принуждены будут на многих пунктах сложа руки отступать перед этой повальной оскоминой к политике. И тут Толстой с его "абсолютной" антиполитичностью, кто знает? может сыграть, вопреки ожиданиям, немалую роль.
Приверженцы его из народа, отмахиваясь от политики и в то же время, напр<имер>, требуя земли "по Генри Джорджу", неизбежною логикой толстовского "голоса сердца" будут приведены в конце концов, к тому, от чего бежали. Возможно, конечно, и тут сектантство другого рода, в среде того старинного крестьянства, которое, подобно части духоборов, умирая, с непримиримой враждебностью глядит на непонятное движение жизни вокруг него.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые: Вестник Европы. 1912. No 6. С. 58-79; No 7. С. 125-153. Печатается по тому же изданию.
Дивильковский Анатолий Авдеевич (1873-1932) -- литературный критик, публицист, социал-демократ. О Руссо им также написана статья "Наш 200-летний современник (Ж.-Ж. Руссо)" (Современный мир. 1912. No 9. С. 234-243).
1 необразованного народа (франц.).
2 Бомон Кристоф де (1703-1781) -- парижский архиепископ с 1746 г. В 1762 г. написал пастырское послание с осуждением "Эмиля" Руссо. В ответ Руссо опубликовал "Письмо Кристофу де Бомону".