Он сам был сильно встревожен и тронут положением великой княжны. Он был привязан к императору-отроку и к его сестре, искренне любил их.
-- Андрей Иванович, ты будешь иметь великую ответственность и перед Богом, и перед людьми за свое упущение, -- строго проговорила старица-царица, обращаясь к Остерману.
-- За какое, матушка-царица?
-- Изволь, скажу: ты взялся быть воспитателем внука моего, государя Петра Алексеевича, и должен беречь и блюсти его как зеницу ока, следить, учить всему хорошему и от всего дурного останавливать... А ты...
-- Что же я могу поделать, матушка-царица? Государь давно перестал меня слушать и все мои слова в резон не ставит, -- оправдывался Андрей Иванович.
Он говорил совершенную правду; император-отрок любил Остермана, доверял ему, но, когда Андрей Иванович пытался наставлять его, плохо слушал и даже вовсе не слушал. О занятиях науками и совсем нечего было говорить. Петр считал свое образование оконченным.
-- А зачем ты к государю Долгоруковых допустил? Зачем? Ведь они совсем завладели моим внуком, с пути его сбили! И теперь еще женить задумали на дочери князя Алексея, -- продолжала старица-царица упрекать бедного Остермана, который и бледнел и краснел от этих упреков. -- Пара ли прирожденному царю княжья дочь? Ведь она и летами старше его, и не в меру, говорят, спесива, своенравна. Разве такая-то достойна быть царицею? Чего молчишь-то?
-- Что говорить -- не знаю... мои оправдания, матушка-царица вы слушать не изволите, -- совсем упавшим голосом ответил Андрей Иванович.
-- А ты вот что: если сумел отстранить от государя Меншикова, то сумей и Долгоруковых отстранить.
-- Едва ли, государыня-матушка. Долгоруковы забрали большую силу.