-- Меншиков был много сильнее их. Сумел же ты его убрать со своей дороги. Теперь и с Долгоруковыми сумей то же сделать. Ну, мне пора. Прощай!.. Прощай и ты, горлица моя, голубка чистая... Храни тебя Господь! Иду о здравии твоем молиться.
Инокиня-царица подошла к больной царевне, перекрестила ее, поцеловала в лоб и вышла своей величавой походкой.
"Ну и женщина!.. Задала мне баню, как говорят русские. Что, если бы ей да власть в руки? Фу!.. Нет, подальше от нее, подальше", -- посматривая вслед уходившей инокине-царице, подумал Остерман.
Разговор инокини-царицы с Остерманом произвел на больную Наталью Алексеевну удручающее впечатление: она лежала с закрытыми глазами в полузабытьи, дыхание у нее было тяжелое, прерывистое, и она тихо шептала в бреду:
-- Брат... милый... Петруша... я так ждала тебя!.. Поедем отсюда!.. Далеко, далеко уедем... едем же скорее к маме, она нас ждет...
-- Доктор, что это? Царевна, кажется, начинает бредить? -- меняясь в лице от волнения, спросил Остерман у вошедшего придворного доктора Бидлоо.
-- Да, барон, это -- предсмертный бред, -- тихо ответил доктор, отводя в сторону Остермана. -- Спасти царевну от смерти может только один Бог. Я поддерживал больную лекарствами, пока это было возможно, но теперь ежечасно силы слабеют, жизнь угасает.
-- Боже, где же государь? Что он не едет? -- чуть не с отчаянием воскликнул Остерман.
Но государь был уже недалеко от слободского дворца; его лошади неслись вихрем, везя его из Горенок.
-- Где сестра? Что с ней? -- задыхающимся голосом спросил Петр, вбегая в комнату умирающей сестры.